– А вы правда выбили окно ногой?
– Да, чистая правда.
– Но вы не можете об этом рассказать?
– Тебе не понравится эта история, хотя в ней есть и смешная сторона, уверяю тебя. Но, боюсь, ты ее не заметишь. Тебя не так‐то просто рассмешить.
– Верно. Но я рада, что про коттедж все правда, – удовлетворенно вздохнула Рут.
– Неужели? – пробормотала Ханна, снова растекаясь в кресле и устало закрывая глаза.
Рут почувствовала себя неловко. Расслабленная поза мисс Моул неуловимо изменилась. Теперь она напоминала не отдыхающую леди, а просто очень усталую и, возможно, несчастную женщину. Похоже, Рут приоткрыла другую дверь, которая вела в невеселые места, где бродил дух экономки.
Она откашлялась и тихо спросила:
– Мисс Моул, у вас все в порядке?
– Насколько возможно, – ответила та, не открывая глаз.
– Я имею в виду, вы не заболели? Или, может, как‐то странно себя чувствуете.
– Не заболела, но кое-что и вправду чувствую.
– Боль?
– Своего рода, пожалуй.
– Может, вы чего‐то хотите?
– Кучу всего! – откликнулась Ханна, на этот раз открыв глаза, искрящиеся весельем. – Для начала, я хочу небольшое состояние. Будь любезна, подай мне его немедленно. А если не можешь, отправляйся в постель.
– Ну еще немножко! Давайте поговорим о деньгах. Если бы они у вас были, что бы вы сделали?
– Собрала бы вещи и ушла. Без обид, но разве ты поступила бы иначе?
– Наверное, нет, – вздохнула Рут, стараясь быть разумной и не обижаться.
– Я бы собрала вещи, но оставила тебе кораблик на память и для уюта. Пусть он находится в хорошем доме. Было бы странно взять такую вещицу с собой, например, в Аравийскую пустыню. Там хочется видеть корабли пустыни, а не кораблик в бутылке. Впрочем, не уверена, что мне стоит ехать в Аравию: не люблю финики. Тогда сначала в Лондон, закажу там новый гардероб самого модного покроя и лучшего качества, а пока его шьют (я ведь не собираюсь покупать готовое платье), пройдусь по агентствам путешествий и буду пытать тамошних молодых клерков, которые не могут ответить ни на один вопрос.
– Откуда вам знать, что не могут? – резко спросила девочка.
– Потому что я их уже расспрашивала. Не один день провела, протирая локтями стойки в этих агентствах. Можно получить полное представление о неопределенности путешествия за рубеж и без всяких затрат. Но на первых порах я не стану слишком озадачивать клерков. Поеду в Испанию. Я там никогда не была, хотя все мои любимые замки находятся именно в этой стране.
– И мои! – подхватила Рут.
– Интересно, осталось ли там место для чего‐нибудь кроме замков. Давай узнаем. Поедешь со мной?
Рут кивнула.
– С удовольствием!
– Отлично, – заключила мисс Моул. – На это мне легко хватит средств. А куда двинем потом? Только не в Италию! Слишком много культуры и старых дев вроде меня. Можно нанять небольшую лодку в Марселе и поплыть по Средиземному морю. И не возвращаться, пока нам не захочется домой и мы не начнем жалеть, что у нас слишком много свободного времени. Но сначала повидаем Южную Америку.
Громкий звонок во входную дверь разбил вдребезги видения креольских красот – бескрайних горных хребтов, полноводных рек и непроходимых джунглей.
– Ну вот! – воскликнула Рут. – Обязательно надо было все испортить.
– Это всего лишь почтальон, – небрежно бросила Ханна. – Принес заказное письмо от моих адвокатов по поводу состояния.
Всегда был шанс, что с каждым звонком или стуком в дверь может случиться что‐то восхитительное, и хотя мало кто применил бы подобное определение к мистеру Бленкинсопу, который обнаружился на пороге, Ханна при виде него едва сдержала смех.
– Ну надо же, как мило, – весело сказала она. – Входите же!
Приподняв шляпу, мистер Бленкинсоп спросил, дома ли мистер Кордер.
– Мистер Кордер? – с притворным разочарованием протянула Ханна. – Увы, его нет.
– Извините, – сказал мистер Бленкинсоп, разворачиваясь, чтобы уйти.
– Подождите! – вскричала Ханна. – Мы ведь не виделись с тех пор, как я принесла вам ужин. Но я слышала о вас! Зайдите, и я расскажу, что именно слышала.
– Спасибо, но я хотел повидаться с мистером Кордером. Зайду в другой раз.
– По средам его нельзя застать дома: в этот день проходит служба.
– Похоже, я сглупил, – пробормотал мистер Бленкинсоп.
– Мистер Кордер сочтет это несчастливым провалом в памяти. Но, пожалуй, не стану ему говорить, что вы приходили.
– Мне это совершенно неважно.
– Да, боюсь, именно так он и подумает: что у вас провалы в памяти. Я высматривала вас в молельне каждое воскресенье, мистер Бленкинсоп.
– Не вижу, зачем вам об этом беспокоиться.
– Я стараюсь щадить чувства мистера Кордера.
– Вот как, – произнес он. – Значит, вы устроили свою судьбу?
– Можно, конечно, и так сказать. Я бы хотела, чтобы вы зашли, но ночь такая чудесная после дождя, – заметила она, взглянув на небо. – До чего же яркие звезды!
– Да, очень яркие, – подтвердил гость.
– Правда, холодно, – добавила мисс Моул.
– Не смею вас задерживать, – произнес мистер Бленкинсоп, но не двинулся с места, и Ханна продолжила тоном светской беседы:
– Да, холодно, или лучше сказать, что погода соответствует сезону. Забавное выражение. Почему только о холодах говорят, что они по сезону, но никогда о жаре? Слова меня завораживают.
– Боюсь, – сухо сказал мистер Бленкинсоп, – мне не следует стоять тут и обсуждать вопросы этимологии.
– А я думала, этимология касается жуков, – невинно захлопала глазами Ханна. – Если хотите, можем поизучать их на практике в кухне. С кухнями у меня точно проклятие какое, вечно проблемы. Кстати, напомнило: как там поживают Риддинги? Знаете, меня ведь так и не поблагодарили как следует за тот вечер.
– Не поблагодарили?! – вскричал мистер Бленкинсоп, сердито уставившись на нее. – Хотелось бы мне знать, ради чего вы вообще вмешались? Что до благодарности, то от кого конкретно вы ее ждете? – требовательно спросил он и с этими словами удалился.
Наконец‐то ей удалось вывести мужчину из себя, хотя его горячность показалась Ханне несколько непропорциональной испытанным неудобствам, по сути весьма незначительным.
Глава 15
В тот вечер Этель оставила клуб для девушек на попечении мисс Пэтси Уизерс с помощницей и решила вернуться домой раньше обычного. У нее разболелась голова и совершенно испортилось настроение. В вагоне трамвая, после жары в миссии, было зябко, и Этель хотелось очутиться в постели, с бутылкой горячей воды вместо грелки и теплым питьем, а еще она мечтала – причем куда чаще, чем можно было подумать, – что сейчас придет домой, а там ее ждет мама. Старшая дочь переживала потерю иначе, чем младшая. Для Этель мама была тихим голосом и ласковой рукой – голосом, который никогда не кричал и не упрекал, и рукой, которая умела подложить подушку под больную голову. Когда Этель переутомлялась и мать предпринимала простые физические действия, дочке и в голову не приходило, что готовностью без упреков или советов поверить в ее болезнь мать пыталась излечить не столько тело, сколько душу бедняжки. Жизнь Этель была настолько яростно субъективна, что даже мать едва ли воспринималась ею как объективная реальность. Возможно, в этом смысле для девушки не существовало никого и ничего, кроме нее самой, а потому Этель вечно чувствовала себя несчастной. Теперь она сидела, забившись в угол, и старалась держать глаза закрытыми, чтобы не так сильно болела голова, но каждый раз, когда трамвай останавливался, она невольно подглядывала, кто вышел и кто вошел: нужно было по-быстрому оценить, кто как одет по сравнению с ней и сможет ли она переделать шляпку на манер той, что у женщины напротив, или изменить прическу, чтобы волосы прикрывали уши, как у девушки, которая только что села в вагон, и под этой лихорадочной жаждой деятельности и необходимостью чем‐то себя занять лежала глубокая усталость от клуба и чувство тщетности усилий.
Дорис сегодня не было, ее любимицы Дорис, которую Этель возвысила до места служанки в доме Кордеров и которая, казалось бы, должна обожать молодую хозяйку. Когда упомянули об отсутствии Дорис, раздались смешки особого рода, и злые слезы обожгли глаза Этель, как будто ее ударили. Они смеялись, потому что знали о Дорис больше нее, и радовались, что фаворитка оказалась не слишком преданной.
Этель твердила себе, что она чересчур чувствительна, но такова уж была ее натура. Она постоянно обижалась и тревожилась, а в голове громче стучали молоточки, когда она представляла, как Дорис гуляет в потемках с молодым мужчиной, и воображала с ошибочностью человека, обладающего лишь теоретическими знаниями, ужасающие последствия подобного ухаживания. Придется все же поговорить с Дорис, хотя Этель знала, что в подобных вопросах служанка смотрит на нее как на грудного младенца, которому можно скормить подходящую смесь из лжи и отговорок. Раньше Этель считала, что способна влиять на подопечную, а теперь всю уверенность у нее словно отняли. Для Этель жизнь была подобна переходу через болото, где приходится перепрыгивать с кочки на кочку, и частенько кочка, казавшаяся твердой землей, проваливалась под ногами и оборачивалась трясиной, и с каждой такой ошибкой Этель все больше утрачивала и храбрость, и здравость суждения. Отсутствие Дорис и смех девочек толкнули ее к Пэтси Уизерс, чье дружелюбие вдруг показалось привлекательным, и во внезапном порыве благодарности Этель разоткровенничалась о мисс Моул, хоть и заметила, как заблестели от удовольствия глаза собеседницы, услышавшей загадочную историю о матрасе. Глупо было делиться с чужим человеком, подумала Этель, но что поделать, если она так импульсивна; импульсивна и чувствительна, и никто ее не понимает – кроме Говарда, ну и еще Уилфрида, когда тот ее не дразнит. Девушка безгранично восхищалась своим отцом, но ей хотелось, чтобы у него было больше времени и терпения лично для нее. Он умел представить все так, что трудности дочери казались мелкими и незначительными по сравнению с его проблемами, а заодно намекнуть, что у него и без Этель хватает забот. Конечно, есть еще мисс Моул – и Этель снова почувствовала себя виноватой, вспомнив о ней, – которая вроде бы всегда выслушает с интересом, но кто может гарантировать, что она не из этих высокомерных снобок? И еще Бог, спохватилась она, и даже покосилась на соседей по вагону, как будто те могли упрекнуть ее в забывчивости. Но никто на нее не смотрел, и Этель снова прикрыла глаза, пообещав себе больше молиться и укрепляться в вере, и с этой мыслью, а может, потому, что трамвай доехал до нужной остановки, она почувствовала, как бремя ее несчастий будто стало немного легче.