а, который хорошо знает свое дело и с течением времени достиг в нем определенного положения, вполне заслуженного, в то время как Роберт Кордер получил готовую должность вместе с прилагающимся к ней авторитетом, и хотя тот служил постоянным источником вознаграждений, но столь же постоянно вынуждал искать и требовать признания. Ханна с грустью подумала, что сама очень похожа на преподобного: не владея профессией, способной обеспечить хороший старт в жизни, она тем не менее не довольствуется впечатлением, которое ее личность (без посторонних ухищрений) производит на других; возможно, это признак слабохарактерности.
Дав себе на будущее очередной зарок исправиться, мисс Моул продолжила молчаливое наблюдение. Она заметила, как Рут смотрит сияющими глазами на невозмутимое лицо дяди и время от времени поглядывает на саму Ханну, будто желая соединить их в своем счастье и разгадать, что́ каждый думает о другом. Ее старшая сестра, которая ради такого случая нацепила лишнее ожерелье и надела ярко-синее платье, бренчала бусами и ерзала за обеденным столом, но ее взгляд не излучал уверенности Рут. Этель ни на минуту не забывала о присутствии отца и тревожилась о том, чтобы разговор между ним и дядей Джимом протекал дружелюбно. Роберт Кордер всеми силами изображал радушного хозяина. Он предложил шурину рассказать какой‐нибудь случай из жизни, но мистер Эрли оказался так же неразговорчив, как Говард в вечер приезда. Капитан что‐то пробормотал о погоде, и Роберт Кордер терпеливо приподнял бровь. Не то чтобы преподобный жаждал послушать другого человека, но когда тот пренебрег возможностью, ему стало обидно. Рассказ об одном из путешествий снабдил бы преподобного множеством анекдотов для семейных ужинов и швейных собраний, текстами и наглядными примерами для бесчисленных проповедей, а этот человек, который с детства ходит по морям и знает все порты мира, не нашел ничего более поучительного, чем рядовое замечание о погоде. Шансы всегда предоставляются не тем, кто способен их использовать. Говард и Джим были похожи своей молчаливой тупостью, и какой из сына выйдет священник, отец боялся и предположить. Он откинулся на спинку стула и сложил с себя обязанность разговорить гостя. Он сделал все, что мог.
Внезапно мистер Эрли сам взял слово.
– А что с газом? – спросил он, посмотрев на люстру. – Светильник не должен так шипеть. Завтра гляну на него.
– Я гляжу на него уже больше двух месяцев, но это не произвело на рожок никакого впечатления, – скорбно пожаловалась Ханна.
Рут рассмеялась и покосилась на дядю. Она давно ждала, когда же мисс Моул даст понять, что она не просто обычная экономка, которая не смеет и рта раскрыть.
Роберт Кордер нахмурился.
– В таком случае, мисс Моул, – резко сказал он, – вам следовало вызвать газовщика.
– Но пришел бы он, если бы я его вызвала? И удалось бы его выставить после того, как он придет? Газовщики ничуть не лучше всего прочего: сначала ждешь их, как манны небесной, а после горько сожалеешь.
– Думаю, – заметил Роберт Кордер особенно мягко, чтобы скрыть раздражение, – вам часто приходилось хотеть того, что не положено.
– Само собой разумеется, – бодро подтвердила Ханна, нарушив собственный зарок, и дядя Джим очнулся и заметил ее существование.
– Завтра мы опробуем комбинированную тактику, – сказал он и тут же увел разговор в сторону: – У меня наверху есть отрезы китайского шелка. Принесу их в гостиную после ужина.
Ханна осталась в столовой, и Роберт Кордер тоже медлил у огня.
– Нас с вами, мисс Моул, – сказал он, – китайские шелка не интересуют.
– В самом деле? – откликнулась Ханна. – Полагаю, они красивы.
– О, несомненно, несомненно, но нас это вряд ли касается.
Он пытался напомнить экономке о возрасте и положении или просто не хотел, чтобы она последовала за остальными в гостиную?
– Не касается, конечно. Поэтому я и осталась здесь, – успокоила она хозяина. – Интересно, удастся ли мистеру Эрли усмирить шипение и бульканье этих форсунок? Я вроде бы привыкла к шуму, но чем ближе Рождество, тем больше он напоминает шипение гусей и индеек, которые злятся, потому что их убьют.
– Какая неприятная мысль! – Преподобный на мгновение нахмурился.
– Да, не правда ли? – Мисс Моул посмотрела на него и засмеялась. – Я испортила ваш рождественский пудинг, а теперь еще и гуся!
Мистер Кордер внезапно снизошел до шутки:
– Или вы могли бы сказать, что заранее раскрыли ему сюжет.
Ханна рассмеялась еще веселее. Она не собиралась уступать проповеднику победу, как дамы на швейном собрании, и Роберт Кордер, возможно, предпочел бы удалиться с добродушным достоинством, пока мисс Моул не воспользовалась его любезностью, но тут появилась Рут: дядя Джим подарил ей чудесный шелк в мелкий цветочек, и не считает ли мисс Моул, что можно успеть сшить из него платье к вечеринке у Спенсер-Смитов.
– Мы попытаемся, – медленно сказала Ханна, думая о маленьком плисовом платьице, которое должно было стать сюрпризом и казалось теперь таким скромным по сравнению с цветастым шелком.
– Я так и знала! – Рут в восторге повернулась к отцу и воскликнула: – Она никогда не откажет, если знает, как сильно ты этого хочешь! И пойди останови Этель, папа, а то она выберет ярко-розовый шелк. Там полно других цветов, и гостиная теперь похожа на текстильную лавку.
– Минуту, мисс Моул. Значит, вы ответили на приглашение миссис Спенсер-Смит?
– Нет, – покачала головой Ханна. – Это сделала ваша дочь.
– Думаю, было бы вежливо послать отдельную записочку. Очень любезно с ее стороны пригласить вас.
– Да, но я не уверена, что мне стоит идти, – скромно возразила Ханна.
– Ну конечно же стоит, непременно! Вы едва ли можете отказаться, да и сами увидите, что атмосфера там вполне дружеская и домашняя. Просто напишите миссис Спенсер-Смит и выразите свою признательность.
– От первого или от третьего лица? – уточнила Ханна.
– От первого, мисс Моул, мне кажется уместнее. Просто в форме записки.
– Хорошо, – сказала она и мысленно принялась сочинять записку, но Рут за руку потащила экономку в гостиную, расспрашивая, есть ли у нее платье для вечеринки.
– Черный шелк с гагатовыми украшениями, – сообщила та. – Вот единственный наряд, подходящий для экономки.
– А у дяди Джима столько чудесных тканей, – вздохнула Рут.
– Только посмей выпрашивать у него ткань для меня, и я больше никогда не буду с тобой разговаривать, – яростно прошипела Ханна на ухо девочке, но Джим Эрли не нуждался в намеках. Глядя на кучу купленного добра, капитан не чаял от него избавиться, поэтому, не обращая внимания на робкие протесты Ханны, всучил ей рулон шелка.
Счастье Рут теперь было полным.
– Представьте, как втайне будет досадовать миссис Спенсер-Смит, когда увидит нас роскошно одетыми! – воскликнула она.
Глава 24
Как многие, у кого нет ни дома, ни детей, Ханна не любила Рождество. Было несколько человек, от которых в связи с карьерными перипетиями она оказалась полностью отрезана, вот им она писала поздравительные открытки, но скудость круга ее знакомых и отсутствие с ними настоящей близости особенно бросались в глаза в это время года и почти убеждали мисс Моул в личной несостоятельности, но, как недавно подчеркивал Роберт Кордер, нелегко находить друзей за пределами дома, в котором живешь как иждивенка. Для большинства людей, которым она служила, часто искренне, а иногда с ошибочным рвением погружаясь в их дела как в свои собственные, Ханна оставалась просто мисс Моул, чья важность исчезала вместе с ее полезным присутствием. Она привыкла к такому положению вещей, хотя оно до сих пор ее поражало. Человек представлялся ей сплошным чудом, и целая группа людей у нее на глазах разыгрывала драму, в которой Ханна была наполовину творцом, наполовину зрителем; она не понимала, чем остальные занимают себя без этого развлечения, которое никогда не приедается и никогда не заканчивается. Она была не из тех, кто, опоздав на поезд, считает ожидание на платформе потерянным временем, кто в вагоне закрывает глаза или читает газету; она приходила в восторг от вида незнакомцев и эманаций их личностей, и ей не верилось, что они не испытывают такого же радостного возбуждения от ее соседства.
Беспристрастно оценивая семью Кордеров, мисс Моул считала, что материал для драмы тут не слишком многообещающий. Эгоизм преподобного давал наибольший простор, поскольку в эгоизме человека с посредственными способностями всегда присутствует элемент юмора, но откуда в ней взялся интерес к Этель, Рут, тихоне Говарду или капитану Джиму Эрли, который, сняв пиджак и оставшись в рубашке, возился с газовым рожком? Возможно ли, что ее собственный эгоизм преувеличивает значение тех, кто составляет ее маленький мирок, или она действительно видит в них весь мир в миниатюре, который иначе невооруженным глазом не разглядеть? Потрясения империи волновали Ханну меньше, чем неминуемое разоблачение Говарда, не желающего становиться священником; дипломатические интриги не были настолько сложны и не требовали такого мастерства, как вторжение мистера Пилгрима в жизнь, которую Ханна разделяла с Кордерами, и даже известие о грандиозной победе вряд ли могло бы доставить инженерам этой победы такое удовлетворение, какое испытала мисс Моул, когда дядя Джим, спустившись с обеденного стола, сказал:
– Вы многое сделали для Рут. Знай я, что вы здесь, подзадержался бы в море еще немного.
– А вы подумайте о том, – отозвалась Ханна, пряча удовольствие за легким протестом, – что могли утонуть и не вернуться из очередного плавания. Рут вряд ли обрадовалась бы. Единственная причина, почему она выглядит такой счастливой, это ваше присутствие здесь.
– Нет, она изменилась. Стала менее пугливой. Я вам очень благодарен.
– Ну, я здесь не навсегда, – едко заметила экономка. – Ей нужно учиться полагаться на себя.
– Вы же не собираетесь покинуть Кордеров?
– Пока не знаю.
– Не могу вас за это винить, – пробормотал капитан себе под нос, не слишком скрываясь. Он надел пиджак, и Ханна подумала, что без пиджака дядя Джим сказал бы больше. Она потеряла своего пирата, но брат миссис Кордер и шурин преподобного все еще были здесь, и желание узнать, как эти трое соотносятся друг с другом, было почти болезненным.