– Но вы ведь не медсестра по профессии, нет? – спросил мистер Эрли.
Ханна хотела ответить, что нет, к сожалению, к замечательным женщинам она не имеет отношения, но вспомнила, что сегодня Рождество, и молча покачала головой. Она планировала прикинуться слабой и скромной, предметом раздора между двумя сильными мужчинами, но затем, будучи не в силах удержаться от самоутверждения, провалила собственный уникальный эксперимент, заметив, что привыкла обращаться разве что с индейками, живыми или мертвыми.
– Живыми? – тихо удивился Роберт Кордер, давая экономке шанс исправиться, пока ее не уличили в обмане.
– Да, живыми. Я родилась и выросла на ферме.
– Правда? – обрадовался дядя Джим. – Тогда вы сможете помочь мне советом. Я тоже подумываю завести небольшую ферму.
– Прошу к столу, садитесь же, занимайте ваши места, – перебил его Роберт Кордер. – А вас, мисс Моул, я попрошу разрезать индейку, раз уж вы так хорошо в них разбираетесь.
Взглянув на преподобного поверх остро заточенного ножа, Ханна подумала, что Господь дал ему настоящий талант подпускать в голос нотки пренебрежения.
– Но где же Этель? – спохватился мистер Кордер. – Нельзя начать рождественский обед без нее.
– Она будет через минуту, – быстро сказал Говард.
– Но где она?
– Не знаю.
– Тогда как ты можешь утверждать, что она придет через минуту?
– Она ведь захочет пообедать.
– Твои слова ввели нас в заблуждение. Ты сделал заявление, которое являлось не чем иным, как предположением. Если вас в Оксфорде учат подобным софизмам…
– О, я там многому научился, не только этому, – начал Говард, и два человека за столом ненадолго затаили дыхание, а потом дядя Джим добродушно сказал:
– Ну-ну, давайте снова нагрузим поднос и уберем индейку в духовку. Небо не упадет на землю, если Этель опоздает к столу на несколько минут.
– Я просто думаю о том, сколько хлопот мисс Моул доставило приготовление обеда.
– Об этом не беспокойтесь, – заявила Ханна, и ей захотелось переглянуться с Уилфридом. Заботливость в ее адрес всегда проявлялась у мистера Кордера в те моменты, когда он злился на кого‐то другого.
– Полагаю, она была на рождественской службе? – продолжил глава семейства.
– О да, она была на службе! – воскликнули Рут и Говард в страстном единодушии.
– Но не на нашей скамье.
– Нет, – начала первой Рут, и Говард уступил ей право рассказа. – Если Этель встречает кого‐то из клуба, она всегда садится с ними. Наверное, девушкам это нравится, – поразмыслив, добавила девочка, и отец бросил острый взгляд на ее невинно-задумчивое лицо.
– Что крайне неосмотрительно, – заметил он. – Теперь Этель придется есть остывшую еду. Начнем. Проси благословения, Рут.
Младшая повиновалась, невольно бормоча себе под нос: она не любила обращаться к Богу в семейном кругу, как не любила и слушать обращения отца с кафедры, но момент был неподходящим, чтобы множить проблемы. Даже такое формальное и опосредованное общение с высшей силой, осуществленное дочерью, как будто умерило раздражение преподобного, и Роберт Кордер не стал упрекать Этель, которая, раскрасневшись и запыхавшись, проскользнула на свое место в тот самый момент, когда Ханна, держа в руке разделочный нож, примеривалась, куда его вонзить.
– Тебе понравилось нынешнее исполнение рождественских гимнов, Этель?
– Очень! – снова хором ответили Рут и Говард.
– Я спрашивал не вас.
Этель ни физически, ни умственно не была приспособлена ко лжи; она не умела лгать не краснея, но сейчас, в порыве вдохновения, вызванном желанием защитить себя, инстинктивно выбрала единственный правильный ответ, способный пресечь дальнейшие расспросы по поводу пения, которого, как догадалась Ханна, преподобный и сам не слышал.
– Посредственно, – заявила Этель, закатив глаза.
– Полностью с тобой согласен, – поддакнул отец и многозначительно посмотрел на Говарда. – Могу только предположить, что вы не слушали. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Пение было ужасным. Половина хора отсутствовала.
– Готовили родным рождественский обед, как мисс Моул для нас, – предположил Джим Эрли. – Да уж, вы изжарили индейку до хрустящей корочки. Как думаете, держать индюков – выгодное дело?
– Они сложны в уходе и содержании, – признала Ханна.
– Тогда, может, свиней?
– Разброс цен очень велик. Стоит завести много свиней, как вы обнаружите, что они есть буквально у всех. Мы держали свиней ради собственного бекона, только и всего.
– Тогда с чего бы вы начали?
– С многолетнего опыта фермерства.
– Ну Моули… то есть мисс Моул, не пытайтесь его отговорить! – взмолилась Рут. – Вот было бы здорово, если бы дядя завел ферму недалеко от Рэдстоу: мы бы ездили к нему погостить. Пусть начнет с маленького хозяйства, чтобы не потерять много денег. Жалко, что нельзя обосноваться на вашей ферме. Может, сдадите ее дяде Джиму?
– Она уже сдается, а когда освободится, я стану жить там сама, – возразила Ханна и, заметив, что Роберт Кордер внезапно начал прислушиваться к разговору, который до этого демонстративно игнорировал, величественно добавила: – Люди, владеющие землей, должны жить на ней.
За несколько мгновений преподобному пришлось пересмотреть все свои представления о мисс Моул. Он видел ее бедной, бездомной женщиной, которая наверняка рада приюту в его обители, а теперь узнал, что у нее есть собственное недвижимое имущество. Раньше мистер Кордер дивился независимости ее духа, а теперь все объяснилось: и раздражающе культурная манера речи, едва ли не лучше, чем у него самого, и свидетельства широкой, опять‐таки не меньшей, чем у проповедника, начитанности мисс Моул, и очаровательный тембр голоса, в чем он признался себе впервые за все время. Преподобный искал способ избавиться от нее, но внезапно обнаружил, что экономка может уйти в любое время, когда пожелает, и почувствовал себя обманутым. Припомнив все случаи, когда он пытался оскорбить ее, мистер Кордер понадеялся, что она действительно их не замечала, а не просто делала вид, а еще он подумал, что миссис Спенсер-Смит поступила несправедливо, не предупредив его о настоящем положении мисс Моул в свете.
– Речь о ферме, на которой вы выросли? – спросил он.
– Нет, ту ферму я продала, но сохранила небольшой участок в поместье, – пояснила экономка и начала нарезать вторую порцию индейки для тех, кто захочет добавки.
– И где находится ваше маленькое имущество? – добродушно поинтересовался мистер Кордер.
– За рекой, – ответила Ханна, мотнув головой.
– В Сомерсете?
– Да, в Сомерсете.
– И мистер Пилгрим тоже оттуда, – сказала Рут, поглядев на Этель.
– Графство большое, – пожала плечами мисс Моул.
– И очаровательное, – добавил преподобный, как будто в том была заслуга мисс Моул, а когда принесли пудинг, машинально съел свою порцию. Он совершенно забыл о бренди: нужно было о многом подумать.
При первой же возможности Ханна улизнула на кухню.
– Иди, – предложила она Дорис, – я сама помою посуду. Можешь погулять, но в половине одиннадцатого, и ни минутой позже, чтобы была дома. И не забудь поблагодарить своего молодого человека за печенье.
Экономка аккуратно составила в стопку тарелки, собрала объедки для кошек мистера Самсона и первым делом вымыла и вытерла серебро, пока оно не пошло разводами. Методично, но механически перетирая ножи и вилки, Ханна думала о том, какая же она дура: дура, что приехала в Рэдстоу, потому что любила этот город, и еще бо́льшая дура, что рассказала о своем коттедже. И хотя она знала, что владение недвижимостью произвело впечатление на работодателя, знала мисс Моул также и то, что его любопытство ни за что не удовлетворится ее скупыми сведениями.
– Дура, дура, дура, – приговаривала она, заталкивая тарелки в сушилку. Она не могла уехать в коттедж, а если бы и могла, у нее не было денег на еду и отопление. Она злилась на себя и за то, что ничего не знала о заговоре, в который вступили за обедом Рут и Говард. Понятно, что они защищали Этель, но от чего? Да еще оба так увлеклись, что чуть не возбудили подозрения у отца. Что ж, Ханна обязательно узнает, в чем дело. Она умела выведать все, что хотела знать, пусть свои секреты ей трудно было хранить. Мало заботясь о деньгах, мисс Моул знала их освобождающую ценность для духа и сейчас искренне пожелала, чтобы фарфор у нее в руках превратился в золото.
Тут она услышала, как Рут зовет ее, но не откликнулась.
– Если я ей так нужна, пусть придет и пригласит лично, – пробормотала она. – Ни на минуту не может оторваться от своего благословенного дядюшки.
Но Рут, вынужденная делить чувства между разными людьми, была верным ребенком.
– Вы здесь, мисс Моул, дорогая? – спросила она, вбегая в кухню.
– Да, и дорогая мисс Моул очень занята.
– Но мы ждем вас, чтобы открыть подарки! Дядя Джим спрашивал, почему вас нет, и Говард приготовил кое-что, вам обязательно понравится!
– Нет-нет, это семейное дело. Я приду позже.
– Но, Моули, с вами я чувствую себя счастливее, и мне намного спокойнее! А Этель такая дура, того и гляди разревется. Полагаю, ей не представился случай переговорить с мистером Пилгримом или проповедник был нелюбезен. А может, так сестрица выражает восторг. За обедом мы чудом не попались, правда? Не представляю, что сказал бы отец, узнай он, что Этель была на службе в приходе мистера Пилгрима, да еще в Рождество!
Ханна тоже не представляла, но ее больше интересовало мнение мистера Пилгрима о внимании Этель, а еще огорчала ясность, с которой Рут видела слабости сестры.
Глава 27
Миссис Спенсер-Смит обычно устраивала вечеринку двадцать седьмого декабря, и никто из прихожан молельного дома, надеющихся на приглашение, не договаривался на эту дату о других встречах, пока надежда не истаивала окончательно. В День подарков проходило увеселительное мероприятие в приходе, требующее присутствия всей семьи вместе с Дорис, и Ханна осталась дома одна. Позже ей предстояло оглянуться на тот уединенный вечер и увидеть его как оазис, в котором она отдыхала между двумя сценами в спектакле или долгими переходами в пути. Будто зная, что лежащая впереди дорога окажется труднее, мисс Моул в полной мере воспользовалась антрактом и, сидя у камина, читала одну из книг, совершенно неожиданно присланных мистером Бленкинсопом. Дядя Джим и Говард долго гуляли вдвоем за городом, и Ханна предположила, что они обсудили дела Кордера-младшего и составили план действий. Сама она больше ничем не могла помочь, но решила испробовать новую линию поведения с преподобным: предстать перед ним человеком понимающим и таким образом снять бремя его негодования с тех, кто неспособен вынести гнев главы семьи.