– Так вот что стоило пятнадцать шиллингов, – пробормотал Роберт Кордер. – А как быть с миссис Спенсер-Смит, которая проявила к нам такую щедрость?
– Я расскажу ровно столько правды, сколько пойдет на пользу и ей, и вам. Так будет справедливо по отношению к вашей семье.
– Я верну деньги! – заявил он громко и решительно.
– Тогда ей не на что жаловаться, и вряд ли она станет. Доброй ночи, мистер Кордер.
– Доброй ночи, мисс Моул.
На этот раз проповедник не окликнул ее, она вернулась сама. Ханна стояла, сцепив руки в замок, робко улыбалась и выглядела мило и застенчиво; в этот момент экономка больше всего соответствовала представлениям мистера Кордера о том, какой должна быть женщина.
– Я тут подумала… – начала она, и Роберт Кордер спросил, подсознательно приготовившись защищаться:
– Ну что такое, мисс Моул, что случилось?
– Не могли бы вы притвориться, что злитесь не так сильно, как на самом деле?
– Я не злюсь, я обижен. – Молчание экономки подтвердило, что она приняла его парафраз, и тогда он добавил со своей обычной властностью: – И любое притворство не в моих правилах.
Ее глаза по-детски удивленно распахнулись, и от этого взгляда преподобному стало не по себе. Он уже достаточно узнал мисс Моул, чтобы ожидать резкой реакции, контрастирующей с выражением ее странного подвижного лица, но таковой не последовало.
– Я думала о Рут, – сказала экономка, – и об Этель. И да, ваша старшая дочь попросила меня называть ее по имени, – быстро среагировала она на поползшую вверх бровь. – Девочки очень несчастны.
– Ответственность за это лежит на моем сыне. Мы все вынуждены страдать.
– Не обязательно страдать, – заметила она. – Если вы не можете притвориться, единственное, что остается, это ничего не чувствовать. Нельзя, чтобы люди думали, будто ваш сын совершил дурной поступок. Не в вашем положении, – мягко добавила она. – А Этель и Рут очень за вас волнуются.
– Они этого не показывают.
– А! – воскликнула мисс Моул. – Это потому, что они вас немного побаиваются. Вы способны нагнать страху, мистер Кордер, уж простите меня за такие слова. Бедняжки сидят по комнатам, дрожат и стараются не плакать. Не могли бы вы дать им понять, что полностью контролируете ситуацию и девочкам достаточно лишь следовать вашим указаниям? Этель к тому же переживает из-за миссис Спенсер-Смит и не знает, что сказать ей и всем остальным.
И Роберт Кордер не подвел с ответом.
– Этель не стоит зря расстраиваться, – заверил он. – Пусть предоставит все мне. Завтра я навещу миссис Спенсер-Смит. Полагаю, в каждой семье случаются проблемы, и когда‐нибудь они могут возникнуть и у Спенсер-Смитов.
– Думаю, это более чем вероятно, – согласилась Ханна и посмотрела на часы. – Перед сном мне нужно написать письмо. Как раз хватит времени, чтобы успеть перехватить почтальона. Спокойной ночи, мистер Кордер. – Она помедлила и добавила с робостью, которая очень ей шла: – Я передам девочкам, чтобы они постарались быть такими же храбрыми, как их отец. – Но, выходя из кабинета, про себя подумала, что один ребенок уже обрел свободу, и она сделает все возможное, чтобы обеспечить свободу и остальным.
Глава 31
Видеть, как Роберт Кордер утешает своих детей, беря на себя это новое бремя и мужественно взваливая его на плечи, было для Ханны сродни наблюдению за человеком, выдающим работу художника за свою собственную, и она удивлялась, как отец не замечает грустного молчаливого упрека ни в удивленном восхищении Этель, ни в облегчении Рут, от которого девочка даже покраснела. Впрочем, в конце концов, для Ханны не имело значения, почему глава семьи поступает хорошо, лишь бы он так поступал, и она напомнила себе, что ее предложения были успешно приняты не потому, что она обладает особым умением убеждать, а потому, что оказались практичны. Если мистер Кордер хочет сохранить представление о себе как об оптимистично настроенном человеке, он должен принять отъезд Говарда и одобрить его в мудром и дальновидном духе; только так преподобный сможет в воскресенье взойти на кафедру и почувствовать, что по-прежнему имеет власть над своей паствой. Есть определенные виды страдания, которые возвышают человека и придают ему бо́льшую ценность в глазах окружающих, но страдание из-за плохого поведения сына не входит в их число, и Роберт Кордер решил не испытывать подобных угрызений. По крайней мере, так Ханна расценила его поведение.
Рут тоже сделала определенный вывод, хотя сформулировала его как вопрос, который не касался сути вещей. Ханна подумала, что у девочки вид человека, который перенес острый приступ боли и теперь лежит обмякший, счастливый уже тем, что боль отпустила. Личико Рут, которое ожесточалось и смягчалось мгновенно, казалось по-детски расслабленным, но глаза, хоть и сонные от накатившего облегчения, смотрели по-прежнему настороженно.
– Чудесно, правда, – вздохнула она, – когда можно почувствовать себя менее несчастной, чем приготовилась?
– Да? Не знаю. Я никогда не чувствовала себя несчастной.
– Наверняка чувствовали, хотя бы раньше, в юности.
– Всегда было как‐то не до того, – пожала плечами экономка. – Что ищешь, то и находишь. Так что нет, я и в молодости не была несчастна. Конечно, приходилось носить уродливые ботинки, но это пошло только на пользу ногам. Будь у меня в юности сапожки, о которых я мечтала, сейчас мои ноги не были бы такими ладными и ухоженными, так что я, наверное, еще тогда поняла: что ни делается, все к лучшему. Я всегда была в этом убеждена.
– Вы так тщеславитесь своими ногами. А люди не очень‐то их замечают.
– Какое мне дело? Главное, что я замечаю. Каждый вечер я устраиваю для собственных ног небольшой прием. Они покоятся на одном конце кровати, а я с противоположной стороны любуюсь изящными стройными пальчиками и всеми мелкими косточками ступней и восторгаюсь многообразием дел Божьих. Это не тщеславие: не я их создала.
– Но они вам нравятся, потому что это ваши ноги. Моими вы бы так не восхищались!
– Возможно. Они для меня самой сюрприз. У моих отца и матери были ноги честных йоменов, и у Лилии, кстати, такие же.
– У Лилии? Так зовут миссис Спенсер-Смит!
– Я сказала «Лилия»? Просто оговорилась: я имела в виду Хильду.
– А кто это?
– О, Хильда – это моя таинственная кузина. Я тебе как‐нибудь о ней расскажу. Она была симпатичнее меня, но не намного, и ноги у нее некрасивые. Зато очень красивые руки, и она частенько шутила, что, сложив наши лучшие черты, из нас двоих можно было бы выкроить вполне приличную женщину.
– Она сейчас жива?
– Боже милостивый, ну конечно, я надеюсь, кузина где‐то живет. Она ненамного старше меня, но мы давненько не виделись. Неуловимое создание, – заметила Ханна, глядя на огонек ночника.
– Расскажите о ней еще.
– Не сегодня. Спокойной ночи.
– Моули… – решилась наконец Рут задать вопрос, который ее мучил, – папа очень сердился, когда вы принесли ему чай? Я знаю, что он страшно разозлился на дядю Джима, потому что мы слышали, как папа кричал, и я не думала, что после этого он зайдет и так ласково поговорит с нами.
– Но если ты ни в чем не виновата, то почему отец должен на тебя злиться?
Рут на это ничего не ответила: сказать было нечего, а на прошлый опыт она сослаться не могла. Ханне было ясно, что Рут отдает ей должное, признавая заслуги экономки, и грустно оттого, что ребенку пришлось искать причину неожиданно доброго поведения отца где угодно, но только не в его характере.
– Что ж, надеюсь, папа перестанет сердиться на дядю Джима, – сказала девочка. – И знаете, что я решила? При первой же возможности я поеду в Южную Африку, чтобы быть рядом с Говардом.
– А как же я?
– Вы не могли бы остаться и присмотреть за отцом?
– Я здесь для того, чтобы присматривать за тобой, поскольку ты еще ребенок и не в состоянии самостоятельно заштопать чулки. Как только научишься, я уйду.
– Значит, вот почему вы не заставляете меня их штопать? – лукаво спросила Рут. – А почему бы вам тоже не уехать?
– Не знаю, почему я не уехала еще много лет назад, – вздохнула Ханна. – Какой же я была дурой!
– У вас был маленький домик.
– Да, – согласилась она, – возможно, он тоже удерживал меня до какой‐то степени, но на самом деле у меня никогда не было денег на далекое путешествие и никогда не будет.
– Это потому, что все деньги вы тратите на шикарные туфли, – дерзко предположила Рут. – Кстати, о туфлях. Они напомнили мне историю про разбитое окно, а теперь вы задолжали мне еще и рассказ о кузине Хильде. Вы все время обещаете, но ничего не говорите.
– Я не могу рассказать об окне, потому что та история еще не закончилась. Как и история о кузине Хильде, если на то пошло. Истории просто так не заканчиваются. Первая, об окне, наверное, приближается к точке, но не к концу. Нет, правда, мне кажется, что ее вторая часть будет менее захватывающей, но более увлекательной для того, кто изучает человеческую природу. По-настоящему хорошую биографию невозможно написать, пока ее герои – или как их лучше назвать – не умерли. Но, возможно, я смогу открыться, когда мы окажемся на другом краю света, в Южной Африке, далеко отсюда.
– Но не могли бы вы просто намекнуть, почему разбили окно? Это случилось в Рэдстоу?
– Никаких намеков! – возмутилась Ханна. – Может, сама выдумаешь для себя историю? Лично мне приходится поступать именно так.
– Но это правдивая история? – заволновалась Рут. – Не как с грабителем?
– Ничего общего с той байкой. А теперь спи. Если собираешься в Южную Африку, необходимо взять туда с собой профессию, а ты никогда ее не получишь, если будешь бодрствовать по полночи. Стань кем угодно, но кем‐нибудь. Быть просто полезной женщиной, как я, недостаточно.
– Для меня достаточно. Вы хорошая, – пробормотала Рут, закрывая глаза от неловкости этого признания.
Ханна поднялась к себе и остановилась посреди темной комнаты. Впервые она услышала