илась о мистере Кордере, чем я и пытаюсь заниматься. Я думала, ты порадуешься. Кстати, кто платит за чай, ты или я?
– Неважно. Я хочу добраться до сути дела с Говардом.
– Но для меня это важно, Лилия! Если плачу я, то закажу булочку. А если ты, то начну, пожалуй, с гренков со сливочным маслом.
– Бери все, что хочешь, – царственно разрешила Лилия. – Я полагаю, мальчик бежит от неприятностей, но, конечно, его отец в этом никогда не признается. Преподобный наговорил мне кучу чепухи о темпераменте и жизни на свежем воздухе, и я по возможности постаралась облегчить его совесть, но ему следовало больше мне доверять! Я очень уважаю Роберта Кордера…
– И это ничто по сравнению с его уважением к тебе, – с чувством перебила Ханна. – Единственное, что беспокоило проповедника в истории с Говардом, – страх, что ты обидишься. У него благородный характер, Лилия.
– Хм, – задумалась кузина. – Я не удовлетворена, но должна сказать, что мистер Кордер очень хотел вернуть деньги, которые я потратила на учебу его сына. Откуда он возьмет такую сумму, я не знаю, но если преподобный способен ее возместить, то, видимо, моя помощь и не требовалась. Неприятная мысль.
– Тогда не думай об этом. Просто помни, что ты счастливая женщина. Если бы мистер Кордер восхищался мной, как восхищается тобой…
– Не впадай в сентиментальность, Ханна. Тебе не идет. Преподобный считает тебя способной женщиной, но и только. Я позаботилась это выяснить.
– Неужели?
– Да, представь себе. В приходе о нем и так мелют слишком много чепухи, и, право, Пэтси Уизерс заставила меня краснеть за нее на вечеринке. Она, да еще мистер Пилгрим…
– А что такое учинила Пэтси? – быстро спросила Ханна. – Я не видела.
– Конечно, не видела, – сухо сказала Лилия. – Ты была слишком занята монополизацией мистера Бленкинсопа, и должна тебе заметить, что мистер Кордер обратил на это внимание. Ты поступила несправедливо, Ханна, ведь там присутствовало столько незамужних девушек.
– Ох, дорогая, я ничего не могла с собой поделать. У меня к нему роковое влечение. И угадай почему? Потому что мистер Бленкинсоп, несомненно, счел меня королевой бала.
– Я приглашаю молодых людей ради девушек, а не для того, чтобы ты упражнялась в остроумии. Знай я, что Сэмюэл больше не посещает часовню, как сообщил мне мистер Кордер, я бы вообще не стала его приглашать. И никто, как выяснилось, не переживал бы из-за его отсутствия, так что это полностью твоя вина. Ты знаешь, куда он теперь ходит?
– То есть?
– В какую церковь?
– А! То туда, то сюда. Он предложил взять меня с собой в воскресенье.
– Бред! – заявила Лилия, но не без сомнения. – Что ж, мистер Пилгрим вряд ли переманит его к себе после того, как выставил себя дураком, и в этом как раз виноват Эрнест. Кстати, что ты думаешь о новом проповеднике? – Глаза миссис Спенсер-Смит блеснули подозрением. – Он сказал, что знал тебя раньше, и просто сгорал от любопытства.
– Естественно, – отмахнулась Ханна. – Как мне тебя убедить, что я незабываема?
– И он обитал в твоих краях, – продолжила Лилия, – но поскольку ты там уже много лет не живешь… – Она вздохнула. – Я бы хотела быть за тебя спокойна.
– Даже не пытайся, – предупредила мисс Моул. – Я пока не готова ничем с тобой поделиться.
– Я думаю о твоем же благе, Ханна. Мне совершенно не понравились манеры этого человека. Если есть что‐то, о чем я должна знать, лучше признайся сразу.
Ханна покачала головой:
– Я не предам его.
– Его?! – вскричала Лилия.
Ханна изобразила улыбку, которую так любил Уилфрид и которой Лилия не доверяла.
– Полагаю, тебе не приходило в голову, что он и сам может тревожиться из-за своих маленьких тайн?
Глава 33
Вечером должен был вернуться Уилфрид, и мисс Моул, медленно идя домой, мысленно радовалась, что скоро его увидит. Если кто и мог вернуть ей любовь к себе, так это Уилфрид. Ее маленькая вылазка в город полностью провалилась. Шляпку Ханна не купила, к тому же наплела Лилии небылиц о мистере Пилгриме, что было равносильно лжи, а ведь до сегодняшнего дня экскурсы Ханны в область вымысла не переходили границу, за которой могли причинить кому‐то реальный вред. Проступок был тем серьезнее, что мисс Моул ни в малейшей степени не возражала бы против причинения вреда мистеру Пилгриму, однако в итоге нанесла удар по собственной, хоть и своеобразно понимаемой честности, и это был не последний удар. Выбор стоял между честностью экономки и ее сокровищем, и не для того она оберегала свое достояние в течение десяти лет, чтобы на него дохнули возмущенное лицемерие и мстительная злоба мистера Пилгрима. Усталая и разочарованная, Ханна брела по улицам, в кои‐то веки не обращая внимания на окружающую жизнь. Она забыла напомнить себе, что в этой грандиозной драме у нее лишь крошечная роль, что вереницы мужчин и женщин, идущих с работы домой или в противоположную сторону в поисках развлечений, чувствуют такую же всепоглощающую важность своей жизни, как и она; она забыла маленькую проповедь Роберту Кордеру о бесконечности, солнце, луне и звездах; она позволила личным бедам заслонить мир серой тучей, и трамваи, эти дребезжащие на ходу волшебные фонари, тени деревьев на тротуаре и даже звук собственных шагов, который она часто воспринимала как знак продвижения вперед и приключений, утратили свою красоту и значение. В ее сердце поселилась непризнанная вера, что ложь и увертки – слишком большая цена за нераскрытую тайну. Признай это Ханна, и ей больше не пришлось бы платить за воспоминание об идеальном чувстве, да она и не захотела бы его скрывать, но, ловко обойдя в уме нежеланное признание, она продолжила мечтать, какой могла бы быть настоящая любовь. Увы, такая любовь не приходит к бесчисленным мисс Моул нашего мира, а ведь ей уже почти сорок. И, думая так, она позволила нахлынуть на себя грозной волне одиночества, которого так долго избегала, и беспомощно остановилась посреди улицы, ожидая, пока поток не поглотит ее полностью. Волна отхлынула, оставив экономку разбитой, но стоящей на ногах, и в этот момент Ханна страстно жаждала, чтобы кто‐то протянул ей руку, на которую можно опереться, прежде чем следующая волна собьет ее с ног. Но ее желание было тщетным, и по Бересфорд-роуд продолжила идти усталая женщина, которую не утешал даже рубиновый свет в окнах мистера Самсона.
Едва войдя в дом, она приняла свой обычный компетентный вид. Работодатели не ждут от слуг видимого проявления эмоций, и профессиональная гордость выпрямила осанку мисс Моул, когда она вошла в столовую. Однако при виде Уилфрида, который сидел у камина, слушая рассказы кузин, и резво вскочил при ее появлении, экономка испытала то же чувство, что и в момент получения его рождественского подарка: вызывающую слезы благодарность, что Ханна нравится кому‐то сама по себе, а не за то, что она для него делает. И она положила руку юноше на плечо и поцеловала его в щеку, естественно и без всякой задней мысли, как поцеловала бы сына.
– Мисс Моул! – вскрикнула Этель, и ее голос, вращающиеся глаза, блеск зубов и сдерживаемая пружинистость тела снова выдали в ней молодую лошадку, которую Ханна пыталась приручить, теперь испуганную, потрясенную и отчаянно завидующую кузену.
– Да? – любезно откликнулась экономка, но посмотрела на Рут, которая натянуто улыбалась, а Уилфрид, смеясь, схватил Ханну за руку и драматично произнес:
– Мы выдали себя, Мона Лиза! Но ни один джентльмен, скомпрометировав даму, не откажется загладить свою вину. Вы должны выйти за меня замуж!
– Уилфрид! Нельзя же так! – завопила Этель. – Она годится тебе в матери!
– Я не настолько стара, – возмутилась Ханна. – И довольно глупостей, я ко всем обращаюсь. Неужели в вашей семье поцелуи так редки, что при виде них вы пугаетесь? Прости, Уилфрид, я поцеловала тебя по рассеянности.
– Не портите удовольствие! Я очень благодарен. Рут меня не поцеловала, Этель тоже…
– Да мне такое и в голову не пришло бы! Я не поцеловала даже родного брата!
– Возможно, именно поэтому он сбежал в Южную Африку, – вставил Уилфрид.
– Но ты же знаешь, что дело в другом, – беспомощно проблеяла Этель, а Рут коротко и невесело рассмеялась.
– Боже, боже, что за переполох! – усмехнулась Ханна. – Единственное, что я могу предложить, это всем нам облобызаться и оплакать побег Говарда.
– Да не в побеге дело! И вы это знаете, просто я считаю, что поцелуи должны быть священны, и не понимаю, почему вы позволяете себе такие вольности с Уилфридом.
– Тогда позволь объяснить, – сказала экономка. Тело ее подобралось, а глаза блеснули яркой зеленью, как у кошки, готовой прыгнуть на добычу, и тишина повисла в маленькой компании в присутствии этой новой и грозной мисс Моул. Подержав слушателей в напряжении несколько секунд и насладившись этим маленьким торжеством, она отогнала прочь мысли, грозившие излиться речью, и благосклонно улыбнулась всем троим, вспомнив, что они дети. – Потому что он милый мальчик, – сообщила она, – и он мне нравится.
– Но он мужчина! – возразила Этель с упрямой смелостью, и Ханна, дразня, окинула Уилфрида взглядом с ног до головы и согласилась:
– Да, однажды он станет мужчиной.
Никто не улыбнулся в ответ на ее слова, и она почувствовала, что в комнате витает некое накаляющее атмосферу постороннее влияние, о котором Ханна ничего не знает, но ощущает его скрытую злобность. Она взглянула на Уилфрида и увидела, что он так же озадачен, пытаясь отыскать за невинным поцелуем объяснение напряжению, возникшему между его младшей и старшей кузинами. В Этель осторожность боролась со свойственной ей искренностью и желанием вывалить все как есть, а Рут, которая сидела в кресле, подогнув под себя ноги и выпрямив спину, напоминала юного судию, взвешивающего неведомые улики против неназываемой персоны.
– Я думаю, – выдавила наконец Этель, – что мне следует рассказать отцу. – И даже сейчас обернулась к мисс Моул, ожидая ее совета, и хотя вслух девушка его не попросила, лицо ее приняло знакомое умоляюще-жалкое выражение обиды и недоумения.