– Не будь дурой, – отрезал Уилфрид. – Бедняге и так хватает переживаний. Сначала сын сбежал, теперь племянник поцеловал мисс Моул: дядюшка просто не захочет ничего слышать.
– Это мисс Моул тебя поцеловала!
– А я тут же поцеловал ее в ответ! Ты разве не заметила? – Уилфрид начал манерно растягивать слова, провоцируя Этель. – Я называю это крайне вульгарным. Не так ли, Мона Лиза?
– Нет, – возразила она. – Как ни странно, мне ничто не кажется вульгарным. Наверное, недостаток воспитания. Так странно, – продолжила она, подавшись вперед, но ни на кого не глядя, – странно, что быть уверенной в хорошем получается легко, а вот в плохое верится с трудом. И знаете, что я думаю? Это потому, что добро действительно существует, а зло – нет.
– Но как же, мисс Моул, – Этель не смогла устоять перед дискуссией, к которой имела своего рода профессиональный интерес, пусть даже ее оппонентом была мисс Моул, – мы ведь знаем, что плохие вещи существуют… например, обман.
– Да-да, у него дурная слава; но сначала узнайте человека, причину и обстоятельства лжи, и, возможно, выяснится, что он заслуживает доброй славы.
– Значит, вы считаете, что мне не следует сообщить отцу?
– Я вряд ли подходящий человек, чтобы давать тебе советы, и мне очень трудно, но я попытаюсь. Ты имеешь в виду, сообщить о поцелуе?
– Не только о поцелуе, – выдавила Этель, кусая истерзанные губы.
И тут отчетливо раздался голос Рут:
– Если да, то тебе придется рассказать и о том, что мистер Пилгрим приходил к вечернему чаю.
– О, он и вправду заходил? Декламировал стихи? – осведомилась Ханна, и никто в целом свете не знал ее настолько хорошо, чтобы за небрежностью тона распознать тревогу.
Этель повернулась к сестре:
– А почему я не могу сказать об этом отцу?
– Потому что папе мистер Пилгрим не нравится.
– Папа его не знает.
– Это все равно ничего не изменит, – отрезала Рут. – Мисс Моули, вы же рассказывали мне о своей кузине Хильде?
– Так, скорее упомянула.
– Но обещали рассказать больше! Вот так вот, Этель! А ты мне не верила.
– Я уже не знаю, кому верить, – пискнула та, смаргивая слезы.
– Да о чем вы все говорите? – удивился Уилфрид.
– И если нет ничего плохого, тогда какой смысл стараться быть хорошей? – вопросила Этель.
– Ябедничать нехорошо.
– А как не ябедничать, если хочешь рассказать правду?
– Можно придержать язык, – съязвила Рут.
– Но я беспокоюсь! – воскликнула Этель. – И что вообще такая маленькая девочка, как ты, может в этом понимать?
– Да уж побольше, чем ты думаешь!
– Тише, не ссорьтесь! – взмолилась Ханна. – Это самый странный разговор, который я когда‐либо слышала. И почему никому, кроме меня, не хочется смеяться?
– Потому что нам нравится вас слушать, – пояснил Уилфрид. – Каковы бы ни были ваши деяния, вы попадете в рай. Вам отпустят любые грехи, лишь бы вас приняли в хор ангелов.
– Да я не могу спеть ни одной ноты!
– Тогда хористы устроят забастовку и скажут, что вместо пения лучше будут слушать ваш прекрасный голос.
– А у меня прекрасный голос?
– Разве? – удивилась Этель, а Рут одновременно с ней воскликнула:
– Какой ты противный, Уилфрид; я‐то думала, что никто, кроме меня, этого не знает! – И замечание девочки, каким бы лестным оно ни было, явилось для Ханны ярким свидетельством крайне индивидуального отношения отдельных членов семьи Кордеров к тому, что они считают хорошим. Перед лицом проблем домашние могли сплотиться единым фронтом, что и показали в случае с отъездом Говарда (который ни Этель, ни Рут не назвали бы личной потерей), однако удовольствий они друг с другом не разделяли.
Ханна получила этому еще одно подтверждение, когда позже Рут поделилась с ней информацией о визите мистера Пилгрима. Девочке разрешили выпить чаю вместе с ним и сестрой, но потом Этель постаралась от нее отделаться, и Ханна легко могла представить неуклюжие попытки девушки сделать это тактично.
– Не стоило ей беспокоиться, – сказала Рут. – Я и сама не хотела оставаться. По-моему, он ужасный человек. Слишком много улыбается, а зубы как будто не подходят ему по размеру. И еще щелкают. А Этель все время ухмылялась и хихикала, пока мистер Пилгрим не завел разговор о вас и не выразил сожаление, что не застал вас. – Тут Рут замолчала и посмотрела на Ханну, которая не нашла в себе сил расспрашивать ребенка и молча ждала, что девочка скажет дальше. – Конечно, – задумчиво продолжила та, – на вечеринке вы выглядели очень мило, мисс Моули, почти красавицей, особенно когда разговаривали с мистером Бленкинсопом.
– И дальше что? – пренебрежительно спросила Ханна. – Не вижу особой пользы в «почти красивом» лице.
– Но ведь это так захватывающе! Как знать, вдруг умение выглядеть красиво вам еще пригодится.
– Я, в общем‐то, и не собиралась умереть от гордости за свою внешность, но раз уж она понравилась мистеру Пилгриму, то теперь я могу почить в радости.
– Ну, не знаю, понравилась ли, я не уверена. Точнее, сначала я так и подумала, как и Этель, которая сразу перестала хихикать. Но потом, когда мистер Пилгрим ушел, выяснилось, что он больше интересовался вашей кузиной. По правде говоря, я была в полном замешательстве, и когда Этель меня спросила, я ляпнула, что у вас есть кузина Хильда, но тут же об этом пожалела: а вдруг вам не хочется рассказывать о ней всему свету? Полагаю, мне стоило оставаться за столом все время.
– Стоило? – быстро спросила Ханна.
– Да, тогда бы я знала, почему у Этель сделался такой странный вид, когда вы вошли. И дело тут не в том, что вы, мисс Моули, поцеловали Уилфрида. Лично мне все это не нравится.
– Глупышка Рут! Послушай, я не держу частное сыскное агентство, а моя кузина Хильда с мистером Пилгримом – два сапога пара, так что, пожалуйста, впредь занимайся своими делами.
– Но это мое дело! – упрямо возразила Рут. – Если люди начнут обсуждать вас и ваших родственников, я вам перескажу, о чем шла речь. Кроме того, мне самой интересно. Что Этель хочет рассказать отцу? Но вы‐то непременно узнаете. Папа, конечно, не захочет рассказывать, но все равно невольно проболтается. И почему сестрица начала переделывать свою новую шляпку?
– Она вечно что‐то переделывает. В ней силен дух реформаторства. Я, кстати, тоже собираюсь перешить свою, правда, новой она была три года назад. В воскресенье меня не будет весь день.
– Вот досада! Только не говорите, что поедете в деревню!
– Да, поеду. И нет, я не могу тебя взять. Прости. С тобой мы съездим как‐нибудь в другой раз.
– У вас всё в другой раз, – пожаловалась Рут.
– Да, – согласилась Ханна. – Всегда так было и, боюсь, всегда так будет.
– Но вы ведь не чувствуете себя несчастной?
– Я была бы намного счастливее, если бы могла взять тебя с собой. Может, через месяц-другой мы совершим вылазку за реку, чтобы поискать на том берегу примулы и фиалки.
– На пасхальных каникулах?
– Если получится, – кивнула Ханна, гадая, где она окажется к тому времени.
– Все получится, если захотеть.
– Захотеть! – воскликнула мисс Моул. – Я бы с радостью провела остаток жизни ничего не делая, только загадывая желания.
– Вам быстро надоест, – мудро заметила Рут.
Глава 34
Субботним вечером Ханна внимательно изучала небо. На завтра все предвещало хорошую погоду, и, закончив со звездами, мисс Моул перевела взгляд на крыши домов и попыталась определить, из какой конкретно трубы над Принсес-роуд поднимается дым великолепно протопленного угольного камина мистера Бленкинсопа. Пожалуй, в плане организации было бы разумнее, чтобы она осталась и присмотрела за младенцем, пока мистер Бленкинсоп свозит миссис Риддинг за город, но как бы Ханна ни любила детей, она радовалась осторожности, которую проявил ее спутник. День, проведенный в полуподвале миссис Риддинг или за прогулкой с коляской по улицам Верхнего Рэдстоу, не выдерживал никакого сравнения с разработанным мистером Бленкинсопом планом, и никто, кроме женщины, обладающей опытом мисс Моул, которая жила в чужих домах и круглосуточно находилась при исполнении обязанностей, не смог бы понять восторга, с которым Ханна ждала завтрашнего дня. Будь у нее заветное желание, оно выглядело бы так: отправиться одной в любое место, с которым ее ничего не связывает, свободное от любых ассоциаций, где можно идти куда глаза глядят, быстрым или медленным шагом, предаваясь своим мыслям, пока в широком просторе бесследно не растворится давящее ощущение собственной личности. Но дела и сейчас шли хорошо, и с таким настроением на следующее утро, когда семья еще не ушла в церковь, Ханна отправилась в путь, оставив Рут, которая изо всех сил старалась не выглядеть брошенной, и Роберта Кордера, который почти по-отечески пожелал ей успеха в делах.
Экономка отбросила все свои заботы. Она решила не думать о мистере Пилгриме и о том, что он сказал Этель; не станет она думать и об Этель, которая снова превратилась в диковатого жеребенка и то с недоверчивым видом приближалась за одолжениями вроде просьбы помочь переделать шляпку, то норовила отпрянуть, словно именно Ханна, а не она сама имела склонность кусаться. Мисс Моул не собиралась портить себе день подобными переживаниями.
Мистер Бленкинсоп ждал ее на вокзале, и трамвай, который вез экономку к грязным вокзальным воротам, казался ей королевской каретой, и чем сильнее раскачивался вагон, тем довольнее становилась Ханна. Сегодня она была полна решимости получать удовольствие от всего, и никак иначе.
В девять часов вечера того же дня мисс Моул медленно шла по садовой дорожке к дому на Бересфорд-роуд. Она не обернулась и не помахала мистеру Бленкинсопу, оставшемуся у калитки, но знала, что он будет стоять там, пока не услышит, как захлопнется за ней входная дверь, а может, еще немного дольше; перебирая воспоминания о прошедшем дне, экономка как наяву видела рослую фигуру спутника, сопровождавшую и защищавшую ее всю дорогу, и серьезное лицо, озабоченное, но по-рыцарски нелюбопытное.