– Мы? Разве вы были не одна?
– О нет! Меня сопровождал мистер Бленкинсоп.
– Если это была всего лишь прогулка с мистером Бленкинсопом, мне жаль, что вы выбрали для нее воскресенье. И жаль, что не сказали об этом раньше, – добавил преподобный тише.
– С чего бы мне полагать, что вам это будет интересно?
– Я не люблю узнавать от посторонних о том, что происходит у меня в доме.
– Значит, вы знали? – невинно спросила Ханна и решила: раз уж он имеет право обманывать ее таким образом, то и ее обман совершенно оправдан – если, конечно, ей нужны оправдания.
– Нет, я… скорее подозревал.
– Тогда мне повезло, что я сказала правду! – Мисс Моул рассмеялась и вроде бы ждала, что хозяин посмеется вместе с ней. – Да и с чего бы мне ее скрывать? Но скажите, кто меня опередил?
– Миссис Спенсер-Смит.
– А она‐то откуда… Ах да, я же сама ей сказала.
– Но она дала мне понять, что мистер Бленкинсоп поведет вас в другое место отправления культа.
– Всего лишь в храм природы, как его называют. Дурацкое выражение, не правда ли?
– Неужели? – рассеянно отозвался мистер Кордер, и Ханне показалось, что он подсчитывает, сколько раз сам использовал это выражение, но тут преподобный отложил в сторону расчеты. – И это причинило мне боль, мисс Моул.
– Еще бы, – сочувственно сказала она.
– Особенно после получения тревожных новостей того же рода.
– Возможно, и для них имеется столь же хорошее объяснение.
– Боюсь, что нет. Моя дочь несомненно посещала церковь мистера Пилгрима – не то чтобы регулярно, но особо не скрываясь. Как я могу объяснить ее отступничество? К тому же это… это неприлично, мисс Моул. Этель не слышит доводов разума. Сегодня днем она открыто выразила неповиновение. – Глава семейства прикрыл глаза рукой. – Хуже, чем с Говардом, – пробормотал он глухим голосом, и Ханна подумала, что упоминание о сыне идет от сердца, а миссис Кордер за плечом мужа, в рамочке на столе, внимательно слушает.
Экономка вздохнула и сказала:
– Вам стоит пригласить проповедника в дом.
– Но ради чего? Мистер Пилгрим мне не нравится! Он не тот человек, к которому я испытываю или хотя бы в будущем смогу испытать симпатию. Невежественный и довольно нелепый. Если вы предлагаете сделать это ради Этель, то вынужден отказаться. Я не желаю близкого общения дочери с этим мужчиной.
– Чем чаще она его видит, тем скорее он ей разонравится, тогда как запретный плод сладок; во всяком случае, так говорят. Не каждый испытал это на своем опыте.
– И я никогда не поощрял молодых людей приходить к нам домой.
– А если бы поощряли, возможно, Этель не заинтересовалась бы мистером Пилгримом, мужчиной средних лет, хотя я думаю, ей как раз подошел бы мужчина постарше.
– Я разочарован, мисс Моул. Я надеялся на вашу поддержку, но, похоже, ни одна женщина не способна смотреть на неженатого мужчину непредвзято, не пытаясь найти в нем определенные достоинства.
Ханна чуть не фыркнула и с трудом удержалась от улыбки.
– Я бы не назвала мистера Пилгрима лакомым кусочком, но это мое мнение. Заключите с дочерью сделку. Пусть Этель не посещает его приход, зато проповедник может при желании приходить сюда. Если рано или поздно он ей надоест, то при таких условиях это произойдет быстрее; а если нет, то что тут поделаешь. Но к нему в молельню Этель ходить не должна. Его службы – это «света яростный поток, что падает на трон и выявляет на нем все пятна» [14].
– А вы не могли бы… – преподобный запнулся. – Не могли бы вы сами с ней поговорить? Меня дочь слушать не станет. Боюсь, я употребил несколько сильных выражений, говоря о мистере Пилгриме.
– Свои выражения я оставлю при себе. Suaviter in modo [15]. Сделаю все возможное. – Она посмотрела на миссис Кордер в надежде, что та ей благодарна. – И, мистер Кордер, плохо, что Рут в курсе дела.
– Плохо, что такое вообще случилось. И еще, мисс Моул… надеюсь, вы меня простите, но, согласитесь, мне следует знать… Существует ли какая‐то привязанность между вами и мистером Бленкинсопом?
Ханна быстро опустила глаза, и у нее задрожали губы; внезапно ей захотелось заплакать. Она потеряла мистера Бленкинсопа: единственная причина, по которой она была ему полезна, исчезла, зато польза, которую мог бы принести ей Сэмюэл, и необъяснимое чувство товарищества лишь росли по мере приближения мистера Пилгрима. Мисс Моул намеревалась сбить с толку и подразнить мистера Кордера перспективой новой любовной связи, а то и повысить свою ценность в глазах нанимателя, но обнаружила, что не в силах лукавить. Она подняла голову, опасаясь, что в глазах стоят слезы.
– Между нами ничего нет, – твердо сказала она.
Глава 35
Ханна вошла в холодную унылую столовую. Давным-давно она убрала со стола пожухлый папоротник, а дядя Джим заставил газовые горелки вести себя прилично, но теперь огонь в камине почти погас, и ничто не могло улучшить вид комнаты, где не было ни одной красивой вещи, за исключением хризантем в неглубоком горшке, которые купила и принесла Ханна. Она прижалась лицом к цветам и вдохнула их горький запах, потом сняла верхнюю одежду, опустилась на колени, чтобы разжечь огонь, и бросила мрачный взгляд на шляпку, лежащую на стуле вниз тульей. Слава богу, Ханна не купила новую шляпку к своему счастливому дню в деревне; было бы особенно иронично потратить последние сбережения на украшение внешности по такому случаю, и с художественной точки зрения новая шляпка стала бы последним штрихом, мастерски завершившим трагикомедию, потому что, стоило признаться честно, комический элемент в этой пьесе был необычайно силен. Возможно, еще и поэтому Ханне так тяжело дался итог: было бы утешением видеть себя чисто трагической фигурой, но и такого облегчения ей не досталось.
Мысли мисс Моул были максимально далеки от трагедии, когда она приехала на железнодорожный вокзал Рэдстоу. Солнце сияло. Мистер Бленкинсоп, ища спутницу глазами в толпе, ждал у входа с билетами в кармане. Он занял места в ожидающем отправления поезде, и мисс Моул села в углу купе вагона первого класса, поставив ноги на грелку для ног, которая оказалась очень горячей, слишком горячей для подошв туфель, но Ханна готова была скорее подвергнуть обувь опасности, чем проигнорировать усилия Сэмюэла ради ее комфорта. Мистер Бленкинсоп сидел напротив, в твидовом костюме для прогулок по сельской местности – Ханна и не подозревала, что в его гардеробе отыщется такой, – и на мгновение она пожалела о собственном убогом наряде, но тут же об этом забыла. Она была слишком занята тем, что смотрела в окно, а когда взглядывала время от времени на мистера Бленкинсопа, то лишь для того, чтобы поделиться удовольствием и мудрыми замечаниями о полях, о том, чем их следует засеять, и чем они уже засеяны, и хорошо ли проведена вспашка.
Вспоминая путешествие – а оно получилось медленным и позволило вдоволь налюбоваться зимним пейзажем с его более изысканными, чем летом, красками, – Ханна решила, что мистер Бленкинсоп обращался с ней как с ребенком: отвечал вежливо, но казался занятым своими мыслями, как часто бывает у взрослых, и сам нарушил молчание лишь однажды, сообщив, что домик, который они собираются смотреть, не продается, а сдается внаем.
– Тем лучше, – заявила Ханна. – Недвижимость может быть обузой не хуже мельничного жернова на шее. Но, боюсь, вы заметите, как неудобно постоянно добираться поездом.
– Тем лучше, – повторил он ее фразу с улыбкой, которая раздражала своей вежливостью, и ребенок, которого Сэмюэл вез в деревню, тут же превратился в бдительную мисс Моул, спросившую, уж не намерен ли он оставить работу в банке.
Мистеру Бленкинсопу хватило совести слегка смутиться.
– Я думаю об этом, – признался он.
Ах, позавидовала экономка, как легко тем, кому не нужно зарабатывать на жизнь! Они могут рисковать, им не надо бояться разоблачения. Однако не стоило забывать, что для самой мисс Моул отсутствие денег компенсировалось другим: например, никакой выходной для мистера Бленкинсопа с его наследством от матери и возможностью устроить себе отдых в любой день, когда вздумается, не станет настоящим праздником, как для нее. Человек потенциально свободный не способен испытать всей полноты вкуса короткой и приятной передышки от трудов, как тот, кто постоянно зависит от прихотей и предрассудков чужих людей. Ощущение простора, запорошенные снегом поля, мягко струящиеся вдаль, где их цвет размывался, сливаясь с цветом бледно-голубых холмов, очерченных так смутно, что их можно было принять за облака, дарили Ханне свободу духа, которая делала ее материальное рабство неважным, и на самом деле она не завидовала мистеру Бленкинсопу, а испытывала к нему своего рода жалость. В материальном плане он был свободен, но какие духовные оковы сковал для себя? Ханна посмотрела на спутника, силясь не задать свой вопрос вслух, и Сэмюэл улыбнулся ей немного смущенно, как будто знал, что у нее на уме, и хотел успокоить.
На узловой станции, когда они пересели на еще более медленный поезд, Ханна начала что‐то подозревать, и теперь у нее появился еще один вопрос, который она не осмеливалась задать. Состав выглядел таким старым, что вполне мог оказаться тем самым, на котором она ездила с родителями в Рэдстоу в те далекие чудесные дни; тем самым, на котором она проезжала часть пути по дороге в школу и обратно, и каждое поле, проплывающее за окном, и каждый дом были ей знакомы.
Она воскликнула, задыхаясь от волнения:
– Но это же мои родные края! – и даже не удивилась, смирившись с тем, что день безвозвратно погублен, когда на ее станции мистер Бленкинсоп объявил, что они выходят. Мисс Моул стояла в стороне, пока он расспрашивал носильщика, как пройти, и надеялась не услышать те самые невозможные слова, которых так боялась, а потом, наперекор своему дурному предчувствию, повернулась и пошла направо по широкой дороге – не той, что вела к ее коттеджу.