Я поставила коробку на ковер и вынула пачку писем, перевязанных обувным шнурком. Я не знала, сколько их там, и теперь решила сосчитать: четырнадцать, включая последнее. Почти два письма в год. Я взяла самое верхнее. На кремовом конверте без марки стояло единственное слово: «Руби». Перед глазами возникли неуклюжие столбики чисел, написанные вкривь и вкось цифры. Отец так и не научился грамотно писать: «цвитная копуста», «маркофь», «броколи». Это, конечно, не самое главное в жизни, но все же.
Я подсунула большой палец под клапан конверта. Послышался треск разрываемой бумаги. Я пригладила оторванный краешек, будто стараясь приклеить обратно. А затем одним резким движением вскрыла конверт. Письмо было сложено текстом внутрь: с обратной стороны страницы просвечивали контуры букв. Я зажала письмо двумя пальцами, оценивая, насколько оно большое: пожалуй, листка два-три. Наконец, я вынула его из конверта и развернула.
«Дорогая Руби!»
У меня закружилась голова, и я прикрыла глаза. Когда неприятное ощущение прошло, я заставила себя открыть их и приступила к первой странице. Я видела буквы, но не понимала смысла слов. Я попробовала читать на расстоянии вытянутой руки. Меня била крупная дрожь. Перевернув листок, я быстро пробежала глазами по строчкам и остановилась на последней, где стояла подпись: «С искренним уважением, Артур, твой отец».
Я еще раз перечла послание, желая убедиться, что ничего не упустила, а потом села на пол спиной к кровати и закрыла глаза. Не стоило читать письмо, когда дети в соседней комнате, а работать предстоит до вечера. Я бы так и сидела на полу в накидке, пока свинцовое небо не превратилось бы в черное и настала пора ложиться спать. Не представляю, сколько прошло времени. Я словно окаменела: не было сил плакать, не было сил чувствовать хоть что-нибудь.
– Няня Мэй? – донесся из коридора голосок Милли.
Она подергала ручку двери, тщетно пытаясь войти. Ручка задвигалась снова, и тут раздалось:
– Милли, вернись. Оставь няню Мэй на минуту в покое.
В коридоре послышались удаляющиеся шаги, и дверь игровой закрылась. Я уронила голову на руки. «Заболевание почек».
Неизвестно, сколько я так просидела. Две минуты? Три? Четыре? Наконец, я разорвала конверт на мелкие клочки и сунула обрывки в карман накидки. Я не знала, что делать с листками. Пока письмо лежало не вскрытое, не прочитанное, я могла притворяться, что его нет, равно как и всех остальных. Теперь от выведенного чернилами безжалостного слова «заболевание» уже не скрыться. Оно, словно утекающий ядовитый газ, будет понемногу меня отравлять.
Кто-то осторожно постучал в дверь, а затем раздался тихий голос миссис Ингланд:
– Няня Мэй, хотите, я выведу детей на прогулку?
В памяти сразу всплыло сегодняшнее замечание мистера Ингланда и его недовольное лицо. Я открыла и закрыла рот.
– Нет, мэм, – наконец выдавила я.
– Я не возражаю. Просто передайте мне их вещи, и мы выйдем на воздух.
Усилием воли я поднялась на ноги и отперла дверь. В темном коридоре стояла миссис Ингланд, обеспокоенно глядя на меня.
– Я пойду с вами, – сказала я, хотя мне вовсе не хотелось гулять. Я мечтала зарыться под одеяло и уснуть.
– Вы плохо выглядите.
– Я в порядке.
Собирая малыша на прогулку, я погрузилась в привычный ритуал: завязала шнурки на ботиночках Чарли, которые еще редко ступали по земле, застегнула пуговицы на пальтишке, отыскала шляпку, которую он еще не успел измять. Милли оделась без единого слова. Девочка поняла: что-то случилось; ее изумило, что мама тоже идет на прогулку.
Я выкатила коляску из кладовой и постелила внутрь несколько покрывал, которые приходилось хранить наверху, так как все, что оставалось в темном сумрачном холле, моментально отсыревало. Я захватила с собой погремушку, кольцо-прорезыватель для зубов, чистую пеленку и полотенце на всякий случай, а еще закрытую пробкой бутылочку с водой. Милли решила непременно взять карточную игру «Счастливые семейки»[57] и засунула ее себе в карман. Как заметила миссис Ингланд, мы будто уезжали из дома на неделю.
Так, вчетвером, мы вышли на улицу. Миссис Ингланд нарядилась в красивое шерстяное пальто голубого цвета и соломенную шляпку с широкой белой лентой. Я приготовилась идти обычной дорогой мимо фабрики, но хозяйка свернула направо, и мы зашагали вверх по склону холма по едва заметной среди деревьев тропке, вдвоем перетаскивая коляску, если она застревала.
На пологой вершине холма посреди вересковой пустоши стояла деревня с похожей на гагатовую брошь[58] церковью, которая загадочным образом выдерживала холодные северные зимы на протяжении целого столетия. Дома на узких улочках, как и дороги, были построены из черного камня, и от этого все вокруг имело сырой, полинявший от дождей вид.
Вокруг деревни, сразу за крайними домами, раскинулась вересковая пустошь – огромное унылое море. На главной улице у водокачки собралось несколько ребятишек с чумазыми лицами. Маленький мальчик, словно обезьянка, повис на рычаге и качал его вверх-вниз, поливая землю ради забавы. Все уставились на нашу процессию: на украшенную серебром коляску, на госпожу с карамельными локонами и ее няню в синей накидке. Темноволосая женщина, мывшая порог, проводила нас долгим взглядом. За низенькими домами виднелось кладбище с церковью посередине, и я подумала, как, наверное, безрадостно смотреть из окна на могилы, за которыми начинается тоскливая пустошь.
Вскоре мы миновали деревню. На открытой местности со всех сторон хлестал ветер, небо затянули темно-серые тучи.
– Куда же мы спрячемся, если пойдет дождь? – забеспокоилась я.
– Мы скоро спустимся, – ответила миссис Ингланд.
Ее щеки порозовели, пряди волос вылетели из-под шпилек. Во всем ее облике появилась непривычная оживленность; как будто бледное, печальное существо, обитающее дома, исчезло, а вместо него передо мной возник подменыш[59].
Наконец, мы стали спускаться в долину, с трудом удерживая коляску на крутом склоне холма и осторожно обходя торчащие из земли мшистые камни. Вскоре до нас донесся шум бурных потоков воды, который с каждым шагом становился громче.
– Это река?
– Водопад Лошадиная подкова, – сказала миссис Ингланд.
Я все время забывала, что ее детство прошло в Хардкасл-хаусе. Никогда бы не подумала, что хозяйка ориентируется в лесу, но так уверенно находить путь по тропинкам и прозрачным ручьям мог только знакомый с этими местами человек.
Мы достигли мутной реки, стремительно бегущей по дну долины. Через реку был переброшен хлипкий деревянный мостик, который я увидела впервые. Я вспотела и утомилась, пока толкала коляску по влажной листве.
– Нам надо на другой берег? – спросила я, останавливаясь у воды.
– Уж не боитесь ли вы троллей под мостом? – улыбнулась миссис Ингланд.
– А другого пути нет? Не уверена, что туда стоит идти с коляской.
– Другого моста поблизости нет, а этот ведет к скалам. С коляской ничего не случится. Взгляните, для нее достаточно места.
Я недоумевала, зачем понадобилось делать такой крюк, вместо того чтобы выбрать простой путь мимо фабрики. Милли перебежала мостик и ждала нас на другом берегу. Светловолосая девочка в коричневом пальто и шляпке смотрелась на фоне осеннего леса, как на фотографии. Я перевела взгляд на быструю реку, вздувшуюся от дождей.
Миссис Ингланд взялась за ручку коляски.
– Я перевезу, – сказала она.
– Вы уверены, что мост выдержит?
– Я ходила по нему сто раз. Если только вы не решите вернуться.
Как бы среагировал мистер Ингланд, узнай он от жены, что я вновь сплоховала и не смогла приглядеть за детьми. Я схватилась за коляску.
– Я сама! – запротестовала миссис Ингланд. – Тогда, если мы все-таки упадем, виновата буду только я.
Стиснув зубы, я шагнула на мост до хозяйки. Ноги скользили по влажным мшистым доскам. Поначалу я несколько раз чуть не упала, но вовремя успевала схватиться за поручень. Я сосредоточенно смотрела на Милли, на ее круглое румяное личико, на ее бежевое пальто и соломенную шляпку, а подо мной проносились потоки бурлящей воды. Спустя несколько мгновений я оказалась на другом берегу. Нет, обратно надо идти обычным путем!
Мы взобрались по лесистому склону и вышли к высоким бежевым скалам, на подступах к которым лежали плоские серые камни, поросшие мхом, папоротником и плющом, как будто руины заброшенного храма. Мы пробирались по узкой тропке меж камней, и у меня от усталости ныли ноги, а руки сводило от напряжения. Заметив мое состояние, миссис Ингланд снова взяла коляску.
– Думаю, коляску лучше оставить здесь, а Чарли понесем на руках, – сказала она.
– Мы идем до самого верха, мэм?
– Придется. Уже столько преодолели…
Миссис Ингланд вытащила малыша из-под одеял и взяла на руки. Чарли удивленно озирался по сторонам.
– Здесь безопасно для ребенка? – встревожилась я.
– Совершенно. Я тут ходила с самого детства.
Я со вздохом последовала за хозяйкой. Вскоре мы поднялись так высоко, что деревья остались внизу, и перед нами бескрайним коричневым ковром раскинулся лес. Местами виднелись прогалины, пятна золотого и каштанового, а по краю долины шла кайма вечнозеленых деревьев. Серо-лиловый вереск и папоротники скрывали острые края скал, нависавших над пропастью. Мы осторожно шли по вьющейся тропинке и наконец очутились на самой вершине, которую венчал исполинский, непонятно как удерживающийся там камень.
Никогда в жизни я не видела ничего прекраснее. Мы поднялись очень высоко, и вся залитая солнцем долина лежала перед нами как на ладони. Между скалами и вересковой пустошью пролегало глубокое ущелье, словно кто-то сделал два надреза и вынул узкий кусок земли. Я сняла шляпу, чувствуя, как ветер овевает мой разгоряченный лоб.