Миссис Ингланд — страница 46 из 54

Я вышла на лестничную площадку и прислушалась. В холле тикали напольные часы, свет внизу не горел. Двери хозяйских спален были закрыты, из комнаты мистера Ингланда доносился легкий храп. Неслышно ступая босыми ногами, я подошла к спальне миссис Ингланд. Дверь была не заперта, комната пуста, заправленная кровать нетронута. Я проверила гостевую комнату, ванную, туалет и даже бельевой шкаф. Никого… Тогда я отправилась вниз, светя фонарем в каждую комнату, пропитанную крепким запахом табака и мебельного лака. Возле двери в гостиную я наступила на какой-то маленький твердый предмет и чуть не вскрикнула от неожиданности: это оказался очередной кончик от сигары.

В такой час миссис Ингланд не стала бы выводить Милли из дома. Я на всякий случай осторожно повернула ручку входной двери, и, к моему изумлению, она открылась. Меня медленно охватил леденящий ужас. «Мне жаль, что приходится делать это именно сегодня». Если миссис Ингланд уехала, а Милли побежала за ней и потерялась или еще хуже… Это не укладывалось в голове. Я вглядывалась в темный двор, слушая, как ветер шумит в деревьях, как неустанно бурлит река. От меня не требовалось принять решение; требовалось лишь смириться с ним. Что я и сделала, не мудрствуя лукаво. Я закрыла входную дверь и поднялась наверх за накидкой.

На улице шел дождь, но капли падали тихо и мягко, почти смущенно. Оставив тусклый ночник на столе в холле, я тихо выскользнула из дома, зажгла фонарь на крыльце и выбросила использованную спичку за цветочный горшок. Деревья впереди громоздились глухой черной стеной, уносящейся ввысь, к затянутому тучами ночному небу. По своей воле я бы ни за что не рискнула пойти в лес – туда, где под ногами скользкие клубки корней и вязкая земля, которая резко ухала вниз, к реке. Пройдя по тропинке достаточно далеко, я стала звать Милли. Я и не думала будить хозяина. Пропала моя подопечная, и я обязана была ее найти. Мысль о ярости мистера Ингланда заставляла идти быстрее: испепеляющий взгляд его черных глаз преследовал меня, как ночной кошмар. Я тряхнула головой и, с трудом переведя дыхание, ускорила шаг.

– Милли!!! – крикнула я чуть громче, надеясь, что за шумом леса мой голос не услышат в особняке.

Тропинку с обеих сторон тесно обступали деревья, их ветви тянулись к свету фонаря. Как же легко спрятаться посреди толстых неровных стволов и следить оттуда за мной! Неожиданно лес показался огромным и страшным – совсем не похожим на тот, каким он представал днем. Ноги несли меня вперед, но каждой частицей своего существа я жаждала повернуть назад. Следовало бы разбудить мистера Ингланда, Тильду, вызвать полицию. Однако миссис Ингланд не пропала – она сбежала. И скорее всего, не хотела, чтобы ее нашли. Надолго ли хозяйка нас покинула? На час? На ночь? Навсегда? Еще одно, наименее привлекательное, решение заключалось в том, чтобы просто вернуться в кровать. А утром с притворным изумлением обнаружить исчезновение миссис Ингланд и Милли. «Мне жаль, что приходится делать это именно сегодня». В голове роились самые разные предположения, но в итоге я склонялась к одному.

– Милли?

Ночью шум реки казался сильнее; держась за перила, я осторожно шла на другой берег и молилась, чтобы луч фонаря не высветил зацепившуюся за камень крохотную белую ночнушку, которую мотает бурным течением. Но внизу была лишь вода – черная, глянцевая, неустанно текущая по своему пути. На другом берегу смутно угадывалось объятое тьмой и безмолвием здание фабрики и труба, устремленная в ночное небо. Проходя мимо конюшни, я подумала о больших теплых животных, которые сейчас дремлют на сене, о спящих наверху Бене и Бродли, и мне стало немного легче.

Стараясь держаться от фабрики как можно дальше, я крадучись шла по скользкой брусчатке и негромко звала Милли. Тем временем мой мозг лихорадочно работал. Действительно ли миссис Ингланд увела с собой дочь? В таком случае погони не избежать. Согласно закону, дети принадлежали отцу, а не матери. Если хозяйка замыслила побег, ей не следовало брать девочку. Миссис Ингланд происходила из рода Грейтрексов – ее отец владел фабриками, во множестве рассыпанными по округе, ее дед был настолько богат, что построил целый город. Новость попадет на первые полосы газет, репортеры будут смаковать скандал. Меня затрясло при одной мысли о том, в какой кошмар превратится жизнь семьи – ведь я знала все это слишком хорошо.

Когда отца поместили в Бродмур, мама хотела увезти нас с Лонгмор-стрит. Однако покушение на убийство оказалось отличной рекламой, и в лавку А. Мэя повалили толпы покупателей. Людские взгляды скользили по корзинам с репой, жестянкам с чаем и неизбежно устремлялись к двери позади прилавка в надежде хоть мельком увидеть сестер Мэй.

Мама отправляла нас наверх или на склад, где мы занимались домашней работой или вели учет. Соседи, незнакомцы, друзья – все спрашивали про нас, интересовались, как мы. Искалечены? Напуганы? Потеряли рассудок? Наверное, мы злились. И скорее всего, закончили бы свои дни в сумасшедшем доме, как и отец. Я не осознавала своих чувств, пока однажды утром, застилая домики для цыплят газетами, не заметила в набранной убористым шрифтом колонке слово «преданы».

Я двинулась с фонарем в гущу деревьев. Тихо капал дождь, ноги скользили по мокрой опавшей листве. Я продиралась сквозь поросшие лишайником ветки, пачкая ночную рубашку. И тут раздался тихий плач, словно стон маленького зверька.

– Милли? – Я замерла на месте, тревожно вглядываясь в темноту.

Сначала было тихо, а потом снова послышался негромкий стон, всхлипывание. Я помчалась на звук, светя фонарем в разные стороны. Ребенок, которого я любила, о котором заботилась, оказался один ночью в лесу… Это было непостижимо, за гранью разумного! Я почти убедила себя, что мне все почудилось и девочка едет с матерью в теплой карете где-то далеко отсюда, как вдруг во тьме возник белый силуэт. Я помчалась туда, с трудом удерживая в вытянутой руке ставший очень тяжелым фонарь. Неожиданно луч света выхватил из мрака Милли. Пошатываясь, она стояла передо мной в ночной рубашке, лицо и босые ноги в потеках грязи, мокрые волосы прилипли к плечам. Я закричала: из груди невольно вырвался громкий стон. Выпавший из рук фонарь разбился и погас, покатившись вниз к реке.

Девочка разрыдалась. Я рухнула на колени и стиснула ее в объятиях, покачиваясь из стороны в сторону вместе с Милли, стараясь успокоить нас обеих.

– Все хорошо. Все хорошо, – повторяла я еще и еще, десятки раз, а Милли жалась ко мне, не в силах произнести ни слова.

Через несколько минут ее рыдания перешли в судорожные вздохи и редкие всхлипывания. Бедняжку пришлось укутать в мою накидку; впопыхах я не захватила с собой ничего теплого.

– Где мама? – спросила я.

Она молча вытерла нос рукавом.

– Милли, ты вышла с мамой?

Девочка хлюпнула носом и отрицательно мотнула головой.

– Ты видела маму? Где она?

Милли тряслась и стонала. По крайней мере, малышка нашлась. Я выпрямилась и подхватила ее на руки, собираясь вернуться по своим же следам: они выведут к реке, а оттуда к дому. Милли ухватилась за мою косу, как за канат. Казалось, с каждым шагом девочка становилась тяжелее. Она все время дрожала. Я опустила Милли на землю, получше укутала своей накидкой и снова взяла на руки.

Мы продвигались с черепашьей скоростью. И только когда мы вышли из леса к черной громаде фабричного здания, я рискнула повторить вопрос:

– Милли, где мама?

– Не знаю, – всхлипнула она.

– Ты вышла вместе с ней?

Девочка отрицательно помотала головой.

– Почему ты вышла из дома?

– Дверь была открыта, а мама куда-то делась из кровати.

– Ты услышала, как она уходила?

Снова отрицательное покачивание головой. Спину сводило от резких болей, которые – я знала по опыту – еще аукнутся мне утром. Я осторожно прошла по брусчатке, миновала скрипучую калитку и двинулась по дорожке ко входу в особняк. Слава богу, дверь была по-прежнему не заперта. Войдя внутрь, я закрыла ее и обессиленно прислонилась к стене. В холле возле двери приветственно мигал ночник, чуть поодаль мерно тикали напольные часы, с которыми дом никогда не казался пустым, даже когда я оставалась тут одна, а со стен из своих золоченых рам взирали Грейтрексы.

Ключа, чтобы запереть дверь, у меня не было, а где он хранился, я не знала, поэтому просто потащила Милли наверх. Чарли спал: ручка заброшена за голову, розовый ротик приоткрыт. Я едва сдержалась, чтобы не прижать его к себе. Вместо этого я аккуратно подоткнула под малыша одеяльце и опустила балдахин. Затем стащила с дрожащей Милли мокрую ночнушку и, надев чистую, с головой закутала в одеяло. Я села на кровать и усадила девочку к себе на колени.

– Куда отправилась мама? – прошептала я, покачивая ее. – Она позвала тебя с собой?

Милли отрицательно замотала головой и вытерла уголком одеяла набежавшие слезы.

– Ты мне расскажешь, что случилось?

– Я проснулась, а мамы нет, – наконец заговорила девочка, судорожно вздыхая после каждого слова. – Тогда я решила проверить, вдруг она вернулась к себе. Дверь была заперта. Я нашла ключ на полу и вышла из детской. Мамы в ее спальне не оказалось. В доме тоже. Папа говорит, мама бродит во сне, и я подумала, что у нее опять это. Я вышла во двор искать маму. Ведь она может случайно уйти в лес. Я не хотела, чтобы мама испугалась. А потом я заблудилась.

– Ты очень храбрая, – тихонько похвалила я. – Я не знаю ни одной маленькой девочки, которая бы отважилась на такой поступок.

– Я не боюсь леса.

– Значит, ты не видела, как мама проснулась? – уточнила я, крепче обнимая Милли.

– Нет, – мотнула головой она. – Мама села ко мне на кровать, прочла сказку, а потом перебралась к Саулу. А еще она почему-то плакала. Все время обнимала нас с Чарли и целовала.

Некоторое время я молча переваривала услышанное. И тут, словно прочитав мои мысли, Милли спросила:

– Мама вернется?

Мы с Милли сидели поперек кровати, прислонившись к стене и свесив ноги – так же, как недавно делала миссис Ингланд. Лежа на подушке, я смотрела на их лица, освещенные фонарем, и думала: как же хорошо эти двое смотрятся вместе. Потом я уснула. И проснулась от того, что миссис Ингланд просила меня позаботиться о детях. Я стала размышлять над мелочами, которые теперь казались красноречивыми знаками: загадочным образом упакованный чемодан хозяйки, ее просьба позаботиться о детях.