Если библейский монотеизм носит миссиональный характер (живой Бог хочет, чтобы все творение знало его и поклонялось ему), а библейская миссия неразрывно связана с монотеизмом (мы призываем людей вместе со всем творением славить живого Бога), тогда что можно сказать об остальных богах, встречаемых не только на страницах Писания, но и вокруг нас сегодня? В этой главе мы будем говорить о том, что сказано в Библии о людях, поклоняющихся многочисленным мнимым божествам вместо Бога Израилева. Что они собой представляют? В шестой главе рассмотрим это явление с миссиональной точки зрения. Как следует вести себя по отношению к идолам и богам? Мне всегда казалось, что зачастую мы понимаем библейское понятие идолопоклонства слишком узко и упрощенно. Тем не менее, это один из основополагающих, хотя и негативных аспектов библейского и миссионального представления о библейском монотеизме. Поэтому его правильное понимание – неотъемлемая часть христианского миссионерства в полном и истинном смысле этого слова.
Парадоксы богов
Статуя вполне реальна. Образ, вырезанный из дерева или отлитый из металла, во всех его трех измерениях не может остаться невидимым. А как же бог или боги, воплощением которых он считается? Реальны ли они? Существуют ли они? Представляют ли они собой нечто или ничто? Как Израиль воспринимал этих богов в сравнении со своим Богом, с Яхве? Последний вопрос занимает умы исследователей Ветхого Завета на протяжении многих десятилетий. Определив монотеизм в общем религиозном контексте, как веру в существование одного единственного божества и, соответственно, отрицание реальности каких бы то ни было иных божеств, необходимо было установить: каким образом и когда именно Израиль пришел к такому монотеизму. Очевидно, что преданность израильтян своему Богу исключала поклонение кому-либо еще. Но означало ли это, что они категорически отрицали само существование богов, которым им запрещено было поклоняться?
Классический ответ, рожденный в недрах ветхозаветной библеистики, предполагает эволюцию или развитие. Не так давно он был заново сформулирован, обобщен и исправлен Робертом Гнузе.[107] Допуская расхождения в точной датировке переходных этапов, эта теория воссоздает религиозную историю Израиля. Это путь от политеизма (признанного в Нав. 24, 14) через генотеизм (Израиль должен был поклоняться исключительно Яхве, признавая, тем не менее, существование других богов у других народов) к истинному монотеизму (полному отрицанию существования каких-либо богов, кроме Яхве) как к последнему и довольно позднему завершающему этапу.
По мнению некоторых ученых, первый и второй этапы занимают почти весь ветхозаветный период в истории Израиля. Иными словами, первоначально религия Израиля была практически неотличима от ханаанской. Затем на протяжении многих веков основным стремлением Израиля было сохранить верность завету с Яхве и не «ходить вслед других богов». Предполагалось, что другие боги, вызывавшие у израильтян искушение следовать за ними, очевидно существовали. Яир Хофман, например, говорит, что даже во Второзаконии выражение ʾĕlōhîm ʾăḥērîm, «иные боги», скорее утверждает, чем отрицает их божественное существование. «Эта фраза… хотя и содержит в себе некую идею инаковости, никак не доказывает, что по сути своей другие божества полностью отличались от Бога Израиля… Они именуются другими по той простой причине, что они не наши».[108] Наконец, только в последние годы вавилонского изгнания, к которым предположительно относятся пророчества Исаии в главах 40–55, в среде израильтян четко оформилась позиция, отрицавшая само существование каких-либо иных богов, кроме Яхве.[109] Только на этой, последней стадии было ясно заявлено о том, что одним единственным носителем божественной природы был и остается Яхве.
С такой точки зрения, ответ на наш вопрос о реальности иных богов в религии Израиля зависит от периода в хронологическом развитии Израиля, к которому мы и относим свой вопрос. Если бы мы обратились к израильтянину с вопросом: «Веришь ли ты, что кроме Яхве существуют и другие боги?», на протяжении долгого времени (по единодушному мнению библеистов) мы получали бы один и тот же ответ: «Конечно. Богов много. Яхве – лишь один из них, но он очень силен, и мы рады, что он на нашей стороне». Позднее, когда пророческие писания и реформы Второзакония стали подчеркивать идею большей исключительности заключенного с Богом завета, ответ прозвучал бы примерно так: «Да, у других народов свои боги, но Израиль должен поклоняться только Яхве, иначе нам придется испытать на себе его гнев». Долгое время такая позиция противостояла более либеральному популярному политеизму. Однако с конечной победой сторонников «официального» Яхвеизма, в последние годы вавилонского изгнания и сразу после него, ответ был бы четким и однозначным: «Нет, Яхве – единственный истинный Бог, других просто не существует. Все эти так называемые боги – ничто».
Столь четко выстроенное мировоззрение, пожалуй, слишком стройно. Было бы излишним упрощением формулировать вопрос (или ответ на него) в простой двухчастной форме: существуют другие боги или нет? Представляют ли они собой нечто или ничто? Проблема гораздо сложнее, и решение ее зависит от того, как мы понимаем сказуемое в вопросах подобного рода. К ним необходимо добавить следующее: существуют ли другие боги в том же смысле, что и Яхве? Представляют ли они собой то же самое «нечто», что и он (имеют ли они ту же божественную сущность)? Или же мы говорим о чем-то ином, не имеющем ничего общего с божественностью?
Суть израильского монотеизма заключается, главным образом, в том, что утверждается в отношении Яхве, а не в том, что отрицается в отношении других богов. Тем не менее, характеристики Яхве неизбежно влияют на наше восприятие других богов. Комментируя, в частности, Второзаконие, и опровергая утверждение Нейтана Макдональда о том, что эта книга не отрицает существование иных богов (а потому не является формально монотеистической с точки зрения Просветительских категорий, которые Макдональд справедливо отвергает как неуместные и даже вредные в исследовании Ветхого Завета), Ричард Бокэм делает следующие тонкие замечания:
Благодаря всему, что Яхве сделал для Израиля, избранный народ понимает: в отличие от богов всех остальных народов, он – единственный истинный Бог, Бог богов. Это означает, прежде всего, что он обладает силой, несравнимой ни с чем во вселенной. Земля, небо и небеса небес принадлежат ему одному (Втор. 10, 14). Боги же других народов, напротив, бессильные ничтожества, неспособные защитить и спасти даже свои собственные народы. Об этом говорится в песне Моисея (см. Втор. 32, 37–39). Необходимость различать стоящего выше всех Яхве и тех, кто не просто второстепенны, но и совершенно бессильны, объясняет употребление таких выражений, как «единственный истинный Бог» и «бог богов», и, с другой стороны, «не бог» (Втор. 32, 17: loʾ ʾᵉloah; 32, 21: loʾ ʾel) и «суетные их» (Втор. 32, 21: habᵉlehem). Хотя они и именуются богами, они не заслуживают этого имени, не будучи дееспособными божествами, являющими свою силу в мире. Только Яхве обладает верховной властью… (Втор. 32, 39). Недостаточно отметить, что Второзаконие не отрицает существование иных богов. Следует признать также, что в содержащемся во Второзаконии «учении о Боге», онтологическую значимость которого подтверждает и Макдональд, мы наблюдаем онтологическую границу, проходящую сквозь прежнюю категорию «боги» и выделяющую Яхве, как единственного в своем роде.[110]
Итак, вернемся к вопросу, что представляют собой иные боги. По отношению к Яхве ответ должен быть: ничего. Ничто и никто на свете не сравнится с Яхве, он единственный в своем роде. Яхве не один из представителей общей категории богов. Он – единственный истинный Бог, обладающий, по выражению Бокэма, «трансцендентной уникальностью».[111] Что касается упомянутого выше предположения Яира Хофмана, то вполне справедливо будет признать, что выражение «другие боги» само по себе не означает: «эти божества считались, по сути, совершенно отличными от Бога Израиля». Все, сказанное о Яхве, ясно и четко указывает, что он обладает сущностью, совершенно отличной от них. «Господь есть Бог, и нет еще кроме Его» (Втор. 4, 35).
Однако по отношению к тем, кто поклоняется другим богам, – будь то народы, считающие их своими, или Израиль, впадавший в искушение «ходить вслед» им, – ответ будет безусловным: нечто. Боги разных народов со своими именами, изображениями, мифологией и культами, очевидно, существуют в жизни, культуре и истории тех, кто почитает их богами. Утверждения типа: вавилоняне поклонялись богу Мардуку, отнюдь не лишены смысла. Настаивать, что, поскольку Мардук не существует как бог, бессмысленно говорить о поклонении, было бы проявлением излишнего педантизма. В контексте такого утверждения (и других подобных описаний человеческих религий) ясно, почему можно говорить о реальности иных богов в контексте человеческого опыта. Иными словами, в богословской беседе или в обычном разговоре на вопрос о том, «представляют ли собой другие боги нечто или ничто?» вполне уместно ответить парадоксом: и то, и другое. Они ничто в сравнении с Яхве; они реальны по отношению к тем, кто им поклоняется.
Именно этот парадокс с большой осторожностью формулирует Павел, отвечая на вопрос о мясе, принесенном в жертву идолам в Коринфе. Апостол соглашается с исповеданием тех, кто объяснял свою свободу в этом вопросе словами иудейской Шемы. Господь и Бог един, поэтому «идол в мире ничто» (1 Кор. 8, 4). Но уже в следующем предложении Павел пишет: «Ибо хотя и есть так называемые боги, или на небе, или на земле, так как есть много богов и господ много…». Итак, что-то все-таки существует, хотя его и нельзя сравнивать с единым Богом, Отцом и единым Господом, Иисусом Христом. К тому, о чем или о ком конкретно идет речь, Павел (и мы с вами) еще вернемся. Однако его двойное утверждение ясно: боги и идолы существуют, не обладая при этом божественной сущностью, которая принадлежит только живому истинному Богу.
Если Павел, иудей, живший в первом веке и строивший свое богословское мировоззрение на Писаниях, известных нам как Ветхий Завет, мог придерживаться двойственных взглядов, нет оснований думать, что этот парадокс не устроил бы и его предшественников за много столетий до него. Именно такая позиция находит свое выражение в глубокой полемике Исаии в главах 40–48. По мнению Яхве, явленному в парящих строках поэтических пророчеств, так называемые боги – «ничто», полное «ничтожество» (Ис. 41, 24). Но, с точки зрения пленных израильтян, с их комплексом неполноценности, вавилонских богов можно было призвать на суд и обличить в их бессилии (Ис. 41, 21–24), высмеять, как дело рук человека (Ис. 44, 9-20), изобразить спускающимися с небес в бесплодной попытке спасти даже не своих поклонников, для которых они теперь обуза, а своих же собственных идолов (Ис. 46, 1–2). Всего этого красноречия боги удостоены лишь потому, что они представляют собой нечто, и это нечто Израиль должен увидеть в истинном свете, чтобы освободиться раз и навсегда. Это нечто необходимо разоблачить и отвергнуть, дабы оно уже не препятствовало Израилю вернуться к поклонению их живого Бога Искупителя.
То, что оказалось по силам пророку, без сомнения, не вызвало бы затруднений у автора книги, обладающей такой богословской глубиной и проницательностью, как Второзаконие. И действительно, в ней мы находим ту же парадоксальную двойственность. С одной стороны, другие боги – ничто в сравнении с Яхве. Я не вижу иного смысла в следующих утверждениях, кроме самого очевидного: только Яхве обладает божественной трансцендентностью, он – единственный властелин и правитель вселенной.
Господь есть Бог на небе вверху и на земле внизу, и нет еще кроме Его (Втор. 4, 39).
Вот у Господа, Бога твоего, небо и небеса небес, земля и все, что на ней (Втор. 10, 14).
Господь, Бог ваш, есть Бог богов и Владыка владык, Бог великий (Втор. 10, 17).
Видите ныне, что это Я,
Я – и нет Бога, кроме Меня:
Я умерщвляю и оживляю,
Я поражаю и Я исцеляю,
и никто не избавит от руки Моей (Втор. 32, 39).
В контексте таких утверждений мы получаем окончательный ответ на вопрос о том, что могут представлять собой другие боги: они «не Бог» (Втор. 32, 17), и даже «не бог» (Втор. 32, 21). Иными словами, они – ничто, ничто в сравнении с Яхве.
В контексте таких утверждений мы получаем окончательный ответ на вопрос о том, что могут представлять собой другие боги: они «не Бог» (Втор. 32, 17), и даже «не бог» (Втор. 32, 21). Иными словами, они – ничто, ничто в сравнении с Яхве.
С другой стороны, автор той же книги, размышляя над манящей привлекательностью и силой обольщения религиозной культуры, с которой предстояло столкнуться Израилю после перехода через Иордан (боги и идолы, священные места, мужские и женские символы плодородия, кажущееся процветание целой цивилизации, поклонявшейся этим богам), знал: неоднократно предостерегая Израиль, он предостерегал их от чего-то реального и весьма опасного. Кроме того, учитывая, что другие народы поклонялись небесным светилам, объекты их поклонения, без сомнения, существовали – «солнце, луна и звезды и все воинство небесное» (Втор. 4, 19). Израиль не должен был поклоняться им, ведь они часть Божьего творения. Яхве «уделил их всем народам» не для поклонения, но в качестве источников света.[112]
С учетом всего изложенного, бесплодными кажутся попытки разобраться в каждом из ветхозаветных документов. Тем более совместить их содержание с предполагаемой траекторией последовательного религиозного развития, основываясь на ложном предположении о людях, рассуждающих о других богах, как если бы они существовали на самом деле, не могут одновременно почитать Яхве единственным Богом. В таком случае напрашивается логический вывод: убедившись в истинности монотеизма, мы не должны даже упоминать о «других богах», чтобы никто не подумал, будто мы приписываем им некое божественное существование. Такие ограничения, накладываемые на богословские дискуссии, были бы просто нелепы. Ведь тогда Павел не смог бы даже обсуждать отношения между живым Богом и идолами тех культур, в которых проходило его служение. Неужели остается заключить: поскольку Павел упоминает о богах и идолах с целью их критики, он, должно быть, верил в их существование, сравнимое с божественной реальностью живого Бога Израиля, явленного во Христе? Апостол сам ясно утверждает, что это не так. Тем не менее, исследователи Ветхого Завета продолжают уверять, будто одно упоминание израильтянами богов окружавших их народов означает, что они верили в реальность их существования наравне с Яхве.
Все сказанное о Павле справедливо и в отношении современных христиан. Миссиологические дискуссии и практика миссионерства должны принимать во внимание реальность (в определенном смысле) других богов и идолопоклонства как общественного явления. Без сомнения, они «что-то» собой представляют. При этом мы можем свободно вступать в подобные дискуссии, не поступаясь своей приверженностью библейскому монотеизму, – вере в существование одного единственного живого Бога, известного нам во всей полноте его тринитарного откровения. В противном случае мы были бы повинны в скрытом политеизме, даже осмелившись произнести слова миссионерского гимна:
Конечно же, мы можем смело петь эти строчки. Петь с полной уверенностью в словах Павла, основанных на Второзаконии. И, если не считать их христологического содержания, они выражают парадокс, который с готовностью поняли и приняли бы авторы этой ветхозаветной книги. Парадокс о том, что даже при наличии в мире множества богов и господ есть лишь один Господь и один Бог, благодаря которому и для которого живет и дышит все сущее. Если же мы поем такие гимны и ведем богословские беседы, не опускаясь на низшую ступень религиозной эволюции, недостойной истинного монотеизма, не вижу причин, по которым на нее стоило бы помещать древних израильтян, даже если они пели, пророчествовали или составляли законы с упоминанием «других богов», царивших над народами и противостоявших Яхве, единственному живому Богу.
Но если эти боги не Бог, но при этом представляют собой «нечто», то что же они такое? Если они не обладают истинной божественностью (которая приличествует только Яхве), значит, они существуют в единственной оставшейся для них сфере – в Божьем творении. Если же они часть творения, то должны существовать либо в мире физическом (подразделяемом на природу и творения рук человека), либо в невидимом мире нечеловеческих духов, также созданных Богом. Библия предлагает нам все три варианта. Идолы и боги могут быть: (1) предметами в рамках видимого творения, (2) бесами или же (3) творениями рук человеческих.
Израильтянам было хорошо известно, что некоторые народы поклонялись небесным светилам, почитая их богами, тогда как другие наделяли теми же качествами земных существ – людей и животных. Интересно отметить, что автор Второзакония (Втор. 4, 15–21), предостерегая от такого обожествления Божьих созданий (вероятнее всего, намеренно), перечисляет объекты поклонения в порядке, обратном последовательности их сотворения в Быт. 1: человек, мужчина или женщина; животные, которые на земле; птицы крылатые; рыбы, которые в водах; солнце, луна и звезды. Этот риторический прием передает особый богословский смысл: когда люди ставят творение на место Творца, наступает хаос. Идолопоклонство нарушает порядок наших самых важных взаимоотношений.
Поклонение небесным светилам, столь же древнее, сколь и широко распространенное, было несовместимо с верой Израиля в Яхве-Творца. Посему даже Иов (который, не называясь израильтянином, своей верностью Богу заслужил похвалу рассказчика и самого Яхве) отвергает его как грех и проявление неверия.
Смотря на солнце, как оно сияет,
и на луну, как она величественно шествует,
прельстился ли я в тайне сердца моего,
и целовали ли уста мои руку мою?
Это также было бы преступление, подлежащее суду,
потому что я отрекся бы тогда от Бога Всевышнего.
(Иов 31, 26–28)
И все же поклонение звездам не раз оказывалось для Израиля камнем преткновения. Ам. 5, 26 свидетельствует, что это происходило уже в восьмом веке до Р. Х.[114] Оно причислено к грехам, за которые было осуждено и разрушено северное Израильское царство (4 Цар. 17, 16). Иудейский царь Манассия добавил поклонение небесному воинству ко всем своим прочим злодеяниям (4 Цар. 21, 3–5). Даже после великих реформ царя Иосии пророк Иезекииль в своем видении храма с ужасом наблюдал за теми, кто во дворе дома Господня поклонялся солнцу, обернувшись спиной (в буквальном смысле) к самому храму (Иез. 8, 16). Звездные божества считались самыми могущественными среди народов, населявших Месопотамию, так что своими действиями израильтяне, вероятно, надеялись умилостивить богов своего главного в то время врага – Вавилона. Совсем другой подход к звездным богам мы наблюдаем в Ис. 40, 26. Призывая пленников, без сомнения, ослепленных видимым могуществом богов своих завоевателей, взглянуть в небеса, пророк задает простой вопрос: кто их создал? Ответ на него сам обличает израильтян. Звезды вовсе не всемогущие боги, держащие в своих руках судьбы народов. Они вообще не боги, а творения живого Бога, во всем подвластные ему.
Поклонение животным тоже было широко распространено и у древнего Израиля ассоциировалось, в частности, с египтянами, обожествлявшими самых разнообразных зверей и рептилий. Свидетельств сколько-нибудь значительного влияния со стороны Египта на поклонение Израиля гораздо меньше. Однако Иезекииль вновь испытал ужас при виде семидесяти старейшин Израиля (само это выражение напоминает о роли, которую играли такие люди в Синайском завете [Исх. 24, 9-11]) в темном, заполненном дымом внутреннем помещении храма, поклонявшихся «пресмыкающимся и нечистым животным» (Иез. 8, 9-12). Некоторые комментаторы предполагают, что поклонение териоморфическим (звероподобным) богам могло быть политическим жестом, призванным помочь Израилю заручиться поддержкой египетского войска в войне с Вавилоном. Если так, подобные действия говорят о серьезном упадке храмового поклонения в период поздней монархии, когда одни вожди Израиля поклонялись богам Вавилона, а другие, совсем неподалеку – богам Египта.
Что касается нематериального творения, Израиль прекрасно знал о существовании небесного сонма духовных существ, окружающих Божий престол, служащих Богу и выполняющих его поручения. Но это еще не все. Израильтяне знали (хотя они не часто становились предметом богословских размышлений) и о тех в этом «высоком обществе», которые бросали вызов Богу. Вызов, подобный тому, как это делал сатана, или обвинитель, в Иов 1, подвергая сомнению Божью правдивость и милосердие. Или как в случае со змеем, кого бы он ни олицетворял, в Быт. 3, или обвиняя служителей Божьих, как это сделал сатана с Иисусом, первосвященником поствавилонского периода в Зах. 3, 1–2). Все эти духи, в каком бы облике они ни являлись, полностью подвластны Яхве, так что даже «лживый дух» может быть послан в качестве орудия суда Яхве над Ахавом (3 Цар. 22, 19–23).
В очень редких случаях Ветхий Завет связывает поклонение других богам с бесами, но мы не должны закрывать глаза на то, что идея существования такой связи получила серьезное богословское развитие в Новом Завете. Так Павел, безусловно, опираясь на авторитет Писания, был убежден: нездоровый интерес к идолам может привести человека в компанию бесов (1 Кор. 10, 18–21).
Хотя в самом Ветхом Завете не содержится богословского осмысления такого понимания идолопоклонства (как поклонения бесам), оно стало логическим продолжением уверенности израильтян в том, что «немые» языческие боги действительно обладали сверхъестественной силой. Поскольку Бог один, никто из богов не может претендовать на такую силу; поэтому стали считать, что за идолами стоят бесовские духи.[115]
К такому выводу израильтяне пришли, очевидно, уже на самых ранних этапах своей истории. Впервые другие боги ассоциируются с бесами в Песне Моисея во Втор. 32, которую многие богословы считают образцом ранней израильской поэзии.[116]
Богами чуждыми они раздражили Его
и мерзостями разгневали Его:
приносили жертвы бесам, а не Богу (Втор. 32, 16–17; ср. 21).[117]
Псалом 105 написан с той же целью, что и Втор. 32: неверие Израиля противопоставляется в нем всему, что сделал для них Бог. Его справедливое возмездие тяжким гнетом легло на израильтян, и теперь они молят Бога о спасении. Как и во Втор. 32 главный акцент делается на идолопоклонство. Первым упоминается поклонение золотому тельцу на горе Синай (Пс. 105, 19–20). Псалмопевец саркастически противопоставляет Яхве «славу» Израиля: «изображению вола, ядущего траву»! Далее он вспоминает ужасное отступничество к Ваалфегору, называя иных богов «бездушными» (Пс. 105, 28, в буквальном переводе: «ели жертвы мертвым»). Наконец, уже в земле обетованной, Израиль, вопреки всем наставлениям, стал перенимать верования и обряды хананеев (в буквальном переводе: «научился их делам»).
Смешались с язычниками
и научились делам их;
служили истуканам их,
которые были для них сетью,
и приносили сыновей своих
и дочерей своих в жертву бесам;
проливали кровь невинную,
кровь сыновей своих и дочерей своих,
которых приносили в жертву идолам Ханаанским,
и осквернилась земля кровью (Пс. 105, 35–38).
О тесной связи между идолопоклонством, как общением с бесами и пролитием невинной крови, мы будем говорить позднее.
Эти отрывки (Втор. 32 и Пс. 105) – единственные в Ветхом Завете, где боги и идолы явно и открыто приравниваются к бесам, хотя непрямые указания на их связь содержатся и в других местах. В Пс. 95, 5, например, боги других народов презрительно названы ʾĕlîlîm. В Септуагинте это слово в данном случае переводится как daimonia – демоны или бесы, хотя в других местах ʾĕlîlîm может означать не бесов, а нечто пустое, слабое, бессильное, бесполезное, не имеющее никакой ценности (напр., Ис. 2, 8.20; 19, 1; 31, 7; Авв. 2, 18). Возможно также, что в Ис. 65, 11, где описывается культ поклонения «Гаду» и «Мени», имеются в виду некие духовные силы, которых люди пытались умилостивить или привлечь на свою сторону. Можно задуматься и об употреблении Осией выражения «дух блуда». Имеет ли в виду пророк нечто большее, чем простое психологическое расстройство, скажем, сверхъестественную природу этого rûaḥ, «духа», который «вводит их в заблуждение», находясь «внутри них» (Ос. 4, 12; 5, 4)? Захария тоже проводит параллель между «именами идолов» и «нечистыми духами», как бы предвосхищая частое употребление этой последней фразы в Евангелиях (Зах. 13, 2). В каждом из этих отрывков упоминание о бесах можно считать возможным. Но повторимся: Втор. 32, 16–17 и Пс. 105, 19–20 – единственные фрагменты, где это вполне очевидно.
Тем не менее, именно они стали библейским основанием для уверенного заявления Павла о том, что «язычники, принося жертвы, приносят бесам, а не Богу» (1 Кор. 10, 20). Эти слова вполне соответствуют его богословской оценке идолопоклонства в других местах. В своем, вероятно, наиболее раннем письме Павел вспоминает, как фессалоникийцы «обратились к Богу от идолов, чтобы служить Богу живому и истинному» (1 Фес. 1, 9), что четко указывает на их прежнее почитание идолов, как поклонение мертвым лжебогам.[118] Рассказывая Агриппе о встрече с воскресшим Иисусом, Павел считает готовность отвернуться от идолов действием, равнозначным освобождению от власти сатаны (Деян. 26, 18). Напротив, в Книге Откровение непокорные и нераскаявшиеся грешники изображены как те, кто даже, став свидетелями первых знаков Божьего суда, отказываются отвергнуть идолопоклонство. Иоанн так пишет: они «не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить» (Откр. 9, 20).
Могу добавить, что даже Иисус, когда сатана предложил поклониться ему, признал идолопоклонническую природу этого искушения и противостоял ему словами Второзакония: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи». Непосредственно за этими словами следует предостережение Иисуса: «Не последуйте иным богам, богам тех народов, которые будут вокруг вас» (Втор. 6, 13–14; Мф. 4, 10). Сатана – всего лишь одно из Божьих творений, несмотря на свое ангельское происхождение и духовную силу. Учитывая, что к этому моменту повествования Иисус уже был провозглашен Божьим Сыном (Мф. 3, 17), абсурдная надменность сатаны очевидна – подумать, будто сам Бог может испытать соблазн поклониться одному из своих созданий. Однако зная, что у Матфея Иисус предстает в облике человека, Мессии, занявшего, в определенном смысле, место Израиля, и одновременно искушаемого, как и они когда-то в пустыне, нельзя не признать важность вопроса: не мог ли и он поддаться искушению идолопоклонства, преклонившись перед сатаной, стоявшим за богами других народов. Перед нами порочный круг, который, впрочем, можно разорвать: поклоняться другим богам – значит поклоняться бесам; поклониться сатане – значит признать его божественность, которой он не обладает, и тем самым нарушить верность живому Богу Израиля.
Возвращаясь к Ветхому Завету, отметим, что, если описание богов и идолов как бесов встречается редко, то слова, стоящие рядом с ним в Откр. 9, 20 – «дела рук своих» – вполне типичны. После того факта, что идолопоклонство, по сути своей – отказ повиноваться живому Богу, это, возможно, важнейшее основание для критики идолопоклонства в Ветхом Завете. Идол даже не самостоятельное живое существо, а всего лишь изображение этого существа. Какое право он имеет претендовать на божественность?
Этот библейский аргумент заслуживает серьезного внимания, так что необходимо проверить силу такого обвинения на примере нескольких характерных ветхозаветных отрывков. Выражение «дело рук человеческих» (maʿăśēh yĕdê-ʾādām) неоднократно пренебрежительно используется в отношении других богов. Езекия, например, нисколько не удивлен тем, что ассирийцы смогли победить своих врагов и одновременно уничтожить их богов. Именно так ассирийский военачальник Рабсак рассчитывал убедить Езекию, что его божка Яхве постигнет та же участь. Но Езекия был не настолько глуп. Поэтому он молил Бога об избавлении, чтобы и весь остальной мир тоже узнал об истинном положении вещей (интересный миссиональный взгляд, о котором мы говорили ранее, в разделе «Израиль в изгнании» на стр. 84). Итак, в своей молитве Езекия говорит:
Правда, о, Господи, цари Ассирийские разорили народы и земли их, и побросали богов их в огонь; но это не боги, а изделие рук человеческих, дерево и камень; потому и истребили их. И ныне, Господи Боже наш, спаси нас от руки его, и узнают все царства земли, что Ты, Господи, Бог один (4 Цар. 19, 17–19).
Его презрение к идолам разделяет и псалмопевец.
А их идолы – серебро и золото,
дело рук человеческих.
Есть у них уста, но не говорят;
есть у них глаза, но не видят;
есть у них уши, но не слышат;
есть у них ноздри, но не обоняют;
есть у них руки, но не осязают;
есть у них ноги, но не ходят;
и они не издают голоса гортанью своею.
Подобны им да будут делающие их
и все, надеющиеся на них (Пс. 113, 12–16; ср. Пс. 134, 15–18).
Пророки, как и стоило ожидать, поддерживают эту риторическую полемику.
Из серебра своего и золота своего
сделали для себя идолов:
оттуда гибель…
художник сделал его,
и потому он не бог;
в куски обратится телец Самарийский! (Ос. 8, 4.6).
Сделали для себя литых истуканов из серебра своего,
по понятию своему, – полная работа художников (Ос. 13, 2).
Что за польза от истукана, сделанного художником,
этого литого лжеучителя,
хотя ваятель, делая немые кумиры,
полагается на свое произведение?
Горе тому, кто говорит дереву: «встань!»
и бессловесному камню: «пробудись!»
Научит ли он чему-нибудь?
Вот, он обложен золотом и серебром,
но дыхания в нем нет (Авв. 2, 18–19).
По выразительности и силе убеждения их превосходят только два других великих пророческих отрывка, где подчеркивается человеческое происхождение идолов: Иер. 10, 3–5.9.14 и Ис. 40, 18–20; 44, 9-20. Эти два фрагмента слишком велики, чтобы цитировать их полностью, но с ними необходимо ознакомиться, дабы почувствовать всю силу презрения Израиля к поклонению безжизненным идолам, созданным руками человека.
В такие моменты современные богословы обвиняют древних израильтян в религиозном невежестве и наивности. Принято считать, будто в их представлении поклонение язычников было простым фетишизмом. Израильтяне ошибочно (как нас пытаются уверить) полагали, что поклонники языческих богов наделяли материальных идолов качествами живых существ, приписывая им власть и силу, которыми они не обладали, что, разумеется, вызывало насмешки у израильтян. Они не видели различия между идолами как изображениями с одной стороны, и божествами, которых они олицетворяли в умах и верованиях своих поклонников, – с другой. Придерживаясь сами неиконического поклонения (отказываясь от каких-либо изображений Яхве), израильтяне неспособны были понять и оценить красоты иконического поклонения, которое они наблюдали вокруг себя. Истинная духовная и психологическая динамика использования идолов в поклонении богам оставалась для них недоступной, посему они подвергали насмешкам то, чего не понимали.
Примером таких рассуждений может служить в остальном прекрасная статья Джона Бартона. По его утверждению, со времен Исаии
«идолов» стали рассматривать не как искаженное олицетворение истинного божества, а как образы лжебогов, отождествляя при этом богов с их изображениями, как если бы за ними ничего не стояло. Как уже нередко отмечалось, это, в определенном смысле несправедливо по отношению к тем, кто использует в своем поклонении материальные образы. Иконоборец видит изображение и думает, будто использующие их люди поклоняются простому материальному объекту. Но это лишь его собственная трактовка происходящего. Для поклоняющихся образ – всего лишь олицетворение божественной силы, которая не ограничивается образом, а только находит в нем свое символическое воплощение. И все же именно это «несправедливое» восприятие идолов закрепилось в качестве превалирующего на страницах Ветхого Завета.[119]
Мораль подобных рассуждений, как правило, сводится к необходимости избегать столь невежественного осуждения тех, чьи объекты и формы поклонения отличаются от наших собственных. Такой способ полностью нивелировать осуждения идолов в Ветхом Завете особенно привлекателен для сторонников религиозного плюрализма.[120] Он позволяет нам идти на поводу ощущения своего религиозного и нравственного превосходства над Ветхим Заветом. Поскольку, благодаря современным антропологическим исследованиям человеческих религий, мы постигли истинную духовную динамику того, что Израиль, к сожалению, подверг осмеянию (убеждают нас), то узкие рамки невежественной исключительности этих примеров ветхозаветной полемики уже не сдерживают нас.
Однако это широко распространенное убеждение кажется мне еще более высокомерным и несправедливым в отношении израильтян, чем то, в чем обвиняют их самих. Для меня совершенно очевидно, что авторы обвинительной полемики против богов Вавилона очень четко понимали различие между материальными идолами и богами, которых они изображали. Их понимание этой части языческого богословия было столь глубоким, что они смогли представить его в карикатурной форме, подвергая критике одновременно идолов, богов и их поклонников. В Ис. 46, 1–2 изображены два великих вавилонских бога – властителей небес Вила и Нево. Оба они склонились к земле. Почему? Потому что их идолы вот-вот выпадут из телеги, в которую их погрузили. Пророк прекрасно понимает, что в представлении вавилонян статуи богов вовсе не отождествлялись с самими богами. Боги незримо пребывали где-то «там, в вышине». А их истуканы оставались видимыми «здесь, внизу». Его главная мысль сводится к следующему: кем бы и где бы ни были эти боги, с точки зрения вавилонян, в случае опасности они неспособны защитить даже своих идолов, не говоря уже о поклоняющихся им людях. Напротив, боги превращаются в тяжелую ношу для своих поклонников, которые чувствуют себя обязанными спасти истуканов любыми возможными, пусть и неблагородными, средствами. Богам вавилонского сонма приходится оставить свои изображения на милость шатких телег, запряженных быками, плетущимися по улицам Вавилона.
В основе пророческой сатиры лежит не наивное невежество, а глубокое проникновение в суть вещей. Ее выразительность полностью определяется пониманием различия, которое существовало в умах вавилонян между идолами и стоявшими за ними богами. Пророку было хорошо известно, что вавилоняне отличали своих богов от их видимых образов. Мысль пророка заключалась в том, что бесплодные попытки так называемых богов спасти своих собственных идолов выглядят комичными и даже нелепыми.
В ранних повествованиях мы тоже находим доказательства того, что израильтяне были далеко не так глупы, как их хотели бы видеть страдающие манией величия плюралисты. Они понимали, что статуя или алтарь не то же самое, что боги, которых они олицетворяют. Но это не мешало им насмехаться над бессилием языческих богов. Иоас, отец Гедеона, без страха предстал перед разъяренной толпой после того, как его сын разрушил алтарь Ваала и срубил дерево Астарты в своей деревне. Его слова блестяще отражают бессмысленность поклонения богу, который нуждается в защите: ведь люди поклоняются богам в надежде на их покровительство. По крайней мере, бог должен быть достаточно силен, чтобы защитить свое собственное святилище и идола. «Вам ли вступаться за Ваала, вам ли защищать его?.. если он Бог, то пусть сам вступится за себя, потому что он разрушил его жертвенник» (Суд. 6, 31).
Еще более саркастичную реакцию вызвала у Илии склонность Ваала уходить в самовольную отлучку в момент, когда он срочно нужен своим поклонникам. Ахав воздвиг алтарь Ваалу и Астарте, у которого Иезавель поставила служить четыреста пророков. Но где бы ни пребывал Ваал в духовной реальности, у алтаря его обезумевших поклонников на горе Кармил бога точно не оказалось. Насмешки Илии, рассчитанные на религиозные чувства лжепророков, обращены к их уверенности: несмотря ни на что он все-таки бог, но «отлучился», видимо, раз не отвечает на их призывы. «Кричите громким голосом, – говорил Илия, – может быть, он задумался, или занят чем-либо, или в дороге, а может быть, и спит, так он проснется!» (3 Цар. 18, 27).
Еще один весьма комический рассказ можно рассматривать, как намеренно противоречащий идее о том, что материальные объекты можно просто отождествлять с богами, которых они изображают. Израильтяне вообразили, будто принеся ковчег завета на поле боя, они тем самым заручатся присутствием и поддержкой Яхве. Филистимляне сначала думали так же и трепетали от страха. Но дальнейшие события доказали неправоту обеих сторон (1 Цар. 4, 1-11). Яхве нельзя отождествлять ни с одним из материальных объектов в руках израильтян, пытавшихся им манипулировать, – даже если ковчег и был построен по его особому указанию. После того, как ковчег совершает свой непрошеный обход по филистимским городам, враги Израиля учатся отличать его от Бога Израиля. Ковчег зримо присутствовал среди них, но сокрушительное поражение им нанесла десница Яхве, Бога Израилева (1 Цар. 5, 6-12). Если это понимали даже филистимляне, насколько же яснее все это должны были представлять рассказчик и читатели-израильтяне в отношении филистимского бога Дагона и его идола? Тот факт, что идол дважды упал лицом вниз (во второй раз лишившись рук и головы), ясно означает: приписываемая Дагону божественная сила не могла даже удержать его собственное изображение в вертикальном положении перед символом Бога Израилева (1 Цар. 5, 2–4). Насмешливый тон и богословская подоплека повествования перекликаются с сатирическим изображением Исаией могучих богов Вавилона в Ис. 46, 1–2.
Это возвращает нас к основной мысли. Израильтяне, четко осознавая, что именно значили идолы для поклоняющихся им, тем не менее, высмеивали их как «дело рук человеческих». Что же это говорило о богах, которых они олицетворяли? Можно без сомнения заключить: пророки и псалмопевцы не делали различия между богами и их образами не потому, что они не знали о существовании такого различия в умах язычников, а потому, что этого различия в действительности не существовало.
Видимые идолы, разумеется, изготовлены руками человека. Кем бы ни считали богов (их поклонники или израильтяне, борющиеся с искушением последовать их примеру), они тоже были всего лишь человеческим вымыслом. Так называемые боги, равно как и их образы, не обладали реальной божественной силой, поскольку она принадлежит одному Яхве. Несмотря на то, что боги, согласно мифам и верованиям их поклонников, предположительно населяли иные миры, недоступные нашему взору, они остаются всего лишь плодом человеческого воображения. Отсутствие видимых очертаний – еще не доказательство божественности. Поэтому, называя идолов, которые совершенно очевидно были плодом усилий и мастерства человека, «делом рук человеческих», израильтяне не просто констатировали и без того всем известный факт. Против него не стали бы возражать и сами язычники. В их представлении идолы действительно были произведением человеческих рук. Они не просто знали об этом, но и гордились искусным мастерством и затратами на изготовление великолепных образов (так по-прежнему обстоит дело, например, в Индии, где идолы остаются важной частью религиозного поклонения). Израильские богословы скорее включали в свою оценку то, что, по мнению язычников, представляли собой идолы, и самих так называемых богов. Боги, как и их изображения, были творением человека.
Бартон утверждает: этим открытием Израиль обязан именно Исаие, который помог им понять, что боги не альтернативный источник божественной силы, а всего лишь изделия человека.[121]
Исаия отвергает наличие божественной силы у других богов, отличной от Яхве, изображая их как плод человеческого труда и творчества. Если Осия осуждает заключение союзов с другими народами, поскольку у израильтян могло возникнуть искушение последовать за их богами, грозящими им запретной божественной силой, то для Исаии доверие чужим народам означает лишь стремление полагаться на человеческую силу. «Египтяне – люди, а не Бог; и кони их – плоть, а не дух» (Ис. 31, 3). Боги других народов вовсе не боги, а плод человеческого воображения: они «дело рук их» (Ис. 2, 8). Доверять чужеземным богам – значит полагаться не на альтернативный источник божественной силы, пусть даже запретный, а на нечто, изготовленное руками человека и не обладающее сверхъестественным могуществом. Поэтому у Исаии речь идет не столько о религиозном отступничестве, предательстве Яхве ради других настоящих богов, сколько о религиозной глупости, о почитании за божество тех, кто ничем не превосходит своих поклонников.[122]
По-моему, Бартон здесь совершенно прав.[123] В оценке идолопоклонства Израилем он различил нечто радикально новое и глубокое, имеющее далеко идущие миссиологические последствия. Все боги, которым люди поклоняются вместо единого живого Бога, ограничены рамками творения и не имеют объективной божественной сущности. Если речь идет не об объектах материального мира (о солнце, звездах или животных) и не о бесах и духах, остается заключить, что мы имеем дело с «делом рук человеческих». Так называемые боги на деле ничем не отличаются от своих изображений – идолов; и те, и другие – произведения человека. Поклоняясь им, мы обещаем верность, приписываем власть и могущество, подчиняемся тому, что сами же и создали. В конечном итоге, сатирическая картина Ис. 44, 9-20 недалека от истины. Нет принципиального различия между домашними божками и великолепием культа Вавилонских богов. Молится ли человек деревянному истукану, которого он выточил для себя, как если бы это был бог (Ис. 44, 17), или взывает к невидимому сонму «официальных» богов (Ис. 46, 7), он напрасно тратит время. Плод коллективного человеческого воображения ничем не отличается от изделия рук одного человека. Спасения нет ни в том, ни в другом.
Важно отметить: большинство упоминаний о богах и идолах как о человеческих созданиях встречается, когда речь идет об официальной государственной религии. Ведь именно в ее контексте боги кажутся особенно могущественными, а радикальные заявления израильтян соответственно нетрадиционными и полемичными. Разве великие боги народов не всемогущие божества? Нет, отвечают пророки; они не более могущественны, чем придумавшие их люди. Правители народов воплотили в них свою собственную гордыню, алчность и агрессию. Будучи обожествленные человеческой гордыней, эти боги, тем не менее, остаются делом рук человека.
Что, например, означали похвальбы ассирийцев своими богами, якобы поразившими богов малых народов, живших рядом с Иудой? Всего лишь тот факт, что армии ассирийского царя бурей пронеслись по этим странам со злобной жестокостью и алчностью (Ис. 10, 12–14). Это признавал и сам царь Ассирии, и его посланники (4 Цар. 18, 33–35). В их представлении, все происходящее с царем и его армиями отражало жизнь и деятельность богов. Поэтому царь мог без труда претендовать на победу над пораженными богами. Цари и боги были взаимозаменяемы как с грамматической, так и с практической точки зрения. С одной стороны, израильские пророки принимали такой взгляд на вещи, а с другой – решительно отвергали. Отношения между народами действительно были сферой божественного влияния (в этом они соглашались с ассирийцами). Но в ней не было места соперничеству многочисленных богов (эту часть они отрицали). Все влияние осуществлялось одним единственным божеством – Яхве, Богом Израилевым, о котором Езекия сказал: «Ты один Бог всех царств земли, Ты сотворил небо и землю» (4 Цар. 19, 15). Боги, которым ассирийцы приписывали свои победы, равно как и боги покоренных ими народов, не были ни Богом, ни даже богами, не имея ничего общего с божественной реальностью Яхве и оставаясь «изделиями рук человеческих» (ст. 18).
То же утверждает пророк Аввакум. Подробно и выразительно описав надменность, жестокость и грозящую одновременно человеку и окружающей среде разрушительную силу имперских устремлений Ассирии (Авв. 2, 3-17), он с презрением отвергает мысль о том, что ассирийские боги смогут защитить свой народ от Господнего суда. Таков контекст очередных стихов и основание для насмешек, за которыми следует уже привычное обличение дерева и камня, обложенных серебром и золотом, но лишенных дыхания жизни:
Что за польза от истукана, сделанного художником,
этого литого лжеучителя,
хотя ваятель, делая немые кумиры,
полагается на свое произведение? (Авв. 2, 18).
Трудно найти более ясное выражение истинного отношения израильских пророков к богам враждовавших с ними народов, чем эта одна строчка. Ни в самих идолах, ни над ними нет никакой божественной силы. Они не отображение божества, а плод человеческого воображения. В противоположность этому, продолжает Аввакум:
А Господь – во святом храме Своем:
да молчит вся земля пред лицем Его! (Авв. 2, 20).
Если ассирийских идолопоклонников можно было обвинить в том, что их боги – изделия рук человеческих, то же обличение должно было прозвучать в адрес тех израильтян, которые предпочли поклоняться богам Ассирии (или других народов) с целью скрепить политический союз, получить выгоду для себя (или хотя бы отсрочку приговора). Поэтому в своей покаянной литургии (которая, к сожалению, никогда не использовалась) Осия призывает Израиль признать бессилие ассирийской военной машины и ее неспособность избавить их именно потому, что их вера в нее – ничто иное, как вера в богов, изготовленных их же собственными руками. Иными словами, власть ассирийских богов над Израилем была в той же мере плодом воображения израильтян, как и ассирийцев. Поклоняться им – значило наделять божественной природой изделие человека. Поэтому раскаяние в готовности положиться на ассирийскую армию (а значит, и на ассирийских богов) означало раскаяние в попытке сделать себе богов, а не в доверии к альтернативному источнику предположительно божественной силы (как ошибочно, на мой взгляд, утверждает Бартон). Тесная синонимическая связь между словами «Ассирия», «кони», «боги наши» и «дела рук наших» позволяет безошибочно сделать именно такой вывод.
Возьмите с собою молитвенные слова
и обратитесь к Господу;
говорите Ему:
«отними всякое беззаконие
и прими во благо,
и мы принесем жертву уст наших.
Ассур не будет уже спасать нас;
не станем садиться на коня
и не будем более говорить изделию рук наших:
боги наши» (Ос. 14, 3–4).
Осия проповедовал северному Израильскому царству. Была определенная ирония в попытке убедить их в том, что, следуя за ассирийскими богами, они полагались на богов собственного производства, ведь царь – основатель Израиля сделал, практически, то же самое в отношении Яхве, причем по той же причине: в стремлении укрепить безопасность своего нового, уязвимого для врагов государства. «Иеровоам, сын Наватов, который ввел в грех Израиля» (напр., 3 Цар. 15, 34; 16, 19), так гласит эпитафия человека, возглавившего отделение десяти племен от Иуды. Грехом царя, нашедшим продолжение у многих его преемников, было идолопоклонство. Описание событий, положивших ему начало, в 3 Цар. 12, 26–33 подчеркивает как мотивы, побудившие Иеровоама совершить свой грех, так и проявленную им хитрость. Новоявленный царь боялся, что, совершая паломничество в храм Яхве, его подданные вновь изберут политическую приверженность Иерусалиму. Стараясь помешать этому, он поставил в противоположных концах своего царства изображения тельцов, перед которыми северные племена должны были поклоняться Богу, выведшему их из Египта. Очевидно, что он избегал видимости поклонения кому-либо иному, кроме Яхве. Более того, как указывается в отрывке, Иеровоам, вероятно, вообразил себя Моисеем, избавившим северные племена от гнета Соломона и его сына. Тем не менее, он возродил весь религиозный аппарат своего государства, так что поклонение Яхве оказалось под его полным покровительством.[124] В описании этих событий содержится тонкий намек на то, что, хотя вверху страницы по-прежнему стояло имя Яхве, текст составлял сам Иеровоам. Яхве попытались превратить в бога, созданного руками человека. Официальная пропаганда поставила живого Бога на службу национальной безопасности, и эта форма идолопоклонства не ушла в могилу вместе с Иеровоамом.
Возвращаясь от пророков к псалму, в котором яснее всего указывается на человеческое происхождение идолов (Пс. 113), мы вновь замечаем: полемика ведется между Израилем и другими народами. Давно знакомый стих 9 этого псалма приобретает еще большую значимость в свете нашей дискуссии. Если боги того или иного народа – плод его коллективной гордости, то и слава этих богов тождественна славе их народа. Славить такого бога значило, как правило, хвалить военную мощь его народа. Израильский псалмопевец отказывается считать это причиной для прославления Яхве, Бога Израилева. Напротив, уверенно восклицает он:
Не нам, Господи, не нам,
но имени Твоему дай славу,
ради милости Твоей, ради истины Твоей (Пс. 113, 9).
Иными словами, прославление Яхве никогда не должно рассматриваться, как завуалированная хвала его народу Израилю. Напротив, Яхве надлежит славить за его собственные уникальные качества, не исполняясь при этом самодовольства (этому искушению нередко поддаются сегодня целые народы, заявляющие, будто чтут «Бога» или просят у него благословения).
После столь необычного начала псалмопевец предлагает воображаемый диалог между Израилем и другими народами.
Для чего язычникам говорить:
«где же Бог их»?
Бог наш на небесах;
творит все, что хочет.
А их идолы – серебро и золото,
дело рук человеческих. (Пс. 113, 10–12).
«Где же Бог ваш?» – с упреком вопрошают народы, насмехаясь над Израилем, не имевшим видимых изображений Яхве.
«Бог наш на небесах, а ваши где?» – отвечает Израиль вопросом на вопрос.
Отвечая на свой собственный вопрос, «Где же боги других народов?» – псалмопевец заключает: «Они на земле, рядом с теми, кто их создал». После имени Яхве невидимыми буквами начертаны слова: «Единственный правитель вселенной». А на более чем скромном ярлыке других богов сказано: «Сделано на земле». Далее в псалме противопоставление земли и неба (которые сотворил Яхве для пребывания человека и самого себя соответственно) сочетается с противопоставлением жизни и смерти. Суть этого сравнения в том, что боги и идолы не только не обладают божественной силой на небесах. Здесь, на земле, они так же безжизненны и неспособны благословить своих поклонников, как это может сделать Яхве.
Благословенны вы Господом,
сотворившим небо и землю.
Небо – небо Господу,
а землю Он дал сынам человеческим.
Не мертвые восхвалят Господа,
ни все нисходящие в могилу;
Но мы будем благословлять Господа
отныне и вовек (Пс. 113, 23–26).[125]
Контраст между Яхве и так называемыми богами становится еще очевиднее благодаря противопоставлению высших сфер, где обитает Яхве, и мира, населенного людьми. Оно лишний раз подчеркивает: идолы принадлежат миру человека, а не Бога. Об этом уже говорил Исаия. Кроме того, живые противопоставляются мертвым… Мне кажется, что упоминание о превосходстве Яхве над другими богами в конце псалма есть очень важным. В ветхозаветном мышлении идолы живут в мире мертвых: они столь же безжизненны, как их поклонники, тогда как Яхве – «А Господь Бог есть истина; Он есть
Бог живой и Царь вечный» (Иер. 10, 10). Таким образом, этот псалом представляет собой единую продуманную цепочку рассуждений, в основе которых лежит контраст между Богом Израиля и идолами других народов, а также противопоставление живых и мертвых, человеческой силы и Божьего могущества.[126]
Самым убедительным доказательством того, что боги – создание человека, является поклонение человека себе подобным или объявление одних людей источником божественной силы для других. Нелепость рассуждений о человеке, который, сотворив сам себя, поклоняется своему создателю, была признана еще в Ветхом Завете, полном обличений в адрес столь надменного самообмана. Это еще один весьма распространенный порок царей и императоров.
Иезекииль обличает самообожествление царя Тира, напоминая о неизбежности суда, грядущего на него и его империю:
«Я бог, восседаю на седалище божием,
в сердце морей»,
и, будучи человеком, а не Богом,
ставишь ум твой наравне с умом Божиим…
Скажешь ли тогда перед твоим убийцею:
«я бог»,
тогда как в руке поражающего тебя
ты будешь человек, а не бог? (Иез. 28, 2.9).
Другое пророчество Иезекииля обращено против самонадеянности египетского фараона, вообразившего себя творцом собственного богатства и присвоившего себе божественную силу, сотворившую Нил – источник процветания Египта.
Вот, Я – на тебя, фараон, царь Египетский,
большой крокодил, который, лежа среди рек своих,
говоришь: «моя река, и я создал ее для себя» (Иез. 29, 3).
Какое безумное высокомерие и самообман подвигают человека на столь абсурдные заявления! Однако их отзвуки вновь и вновь слышны в идолопоклонстве мамоне, характерном для современного мирового капитализма. Задолго до Иезекииля Бог предостерегал Израиль против подобной экономической самонадеянности, призывая помнить об истинном источнике их благополучия (Втор. 8, 17–18).
Не удивительно, что те же обвинения звучат и в адрес Вавилона, возомнившего себя божеством и осмелившегося делать заявления, приличествующие только одному живому Богу.
Но ныне выслушай это, изнеженная,
живущая беспечно,
говорящая в сердце своем:
«я, – и другой подобной мне нет;
не буду сидеть вдовою
и не буду знать потери детей».
Но внезапно, в один день,
Придет к тебе то и другое…
Мудрость твоя и знание твое – они сбили тебя с пути;
и ты говорила в сердце твоем:
«я, и никто кроме меня» (Ис. 47, 8-10).
Навуходоносор, вероятно, страдал этой манией самообожествления, но Господь, смирив его, показал, сколь безумны его притязания, после чего вновь даровал ему разум и готовность склониться перед живым Богом (Дан. 4).
Анализируя все рассмотренные в этом разделе отрывки Писания, мы понимаем, какой грандиозный вызов они бросают миру богов и идолов, к тому же вполне намеренно. Доказательство сказанному – широкое разнообразие ветхозаветных фрагментов, относящихся к самым разным периодам в истории Израиля, в которых наблюдалась эта особенность.
Нет ничего необычного в стремлении каждого народа заявить о величии своего божества. В этом Израиль ничем не отличался от своих соседей ни принципиально, ни на практике.[127] Но притязаний на трансцендентную уникальность и вселенский характер этого божества, сопровождаемых отрицанием всех остальных богов, которое Израиль объяснял не имеющей себе равных «ревностью» Яхве, мы не находим ни у одного из других народов. Говоря об уникальности первой заповеди в сравнении с плюралистической терпимостью большинства древних ближневосточных религий, Вернер Шмидт отмечает:
Ничего подобного ранее не существовало и не могло быть заимствовано из религий соседних народов, поскольку полностью противоречит им по сути. Мы привыкли искать исторические аналогии всех событий и явлений, однако нет оснований полагать, что первые две заповеди могли быть заимствованы у кого-либо. Исключительный характер вероисповедания Израиля уникален.[128]
Но пойти еще дальше и, превращая свои слова в продуманное богословское мировоззрение, заявлять вновь и вновь, что боги других народов, равно как и их видимые образы, всего лишь «изделие рук человеческих» – плод человеческого воображения, лишенный божественной сущности, – шаг поистине беспрецедентный. Однако невозможно найти другое объяснение вниманию, которое уделено этой теме в Ветхом Завете. Израиль совершенно верно понимал природу идолопоклонства и отношение язычников к своим богам, и, сознавая этот факт, отказывался их принимать. Категоричность утверждения Пс. 95, 5 потрясает: «Ибо все боги народов – идолы [ʾĕlîlîm]», – иными словами, боги столь же иллюзорны и несущественны, ведь и они – создания человека.
Назвать богов изделием рук человека – значит задеть человеческую гордыню и вызвать бурю возмущения у тех, кто им поклоняется. В Ефесе эти слова Павла стали причиной массовых беспорядков (Деян. 19, 23–41). Ведь если боги, столь высоко нами чтимые, действительно великолепные плоды нашего творчества, неудивительно, что мы их так яростно защищаем. В отчаянных попытках защитить богов, созданных нами для самих себя, мы являем жалкое подобие истинной ревности, достойной единственного истинного Бога, который не был создан нашими руками. Мы столько вкладываем в своих богов, тратим время и средства, сплетая воедино свою личную значимость с их ценностью. Конечно же, мы не можем допустить их разоблачения, осмеяния и ниспровержения. Но они должны быть повергнуты к ногам живого Бога. Такова судьба всякого человеческого предприятия, которое не совершается во славу Бога и не подлежит божественному искуплению.
Гордость и земная слава,
Меч, венец – напрасный труд.
Ни дворцы, ни стены храма
Человека не спасут.
Но Господь мой
Всякий день – Щит и сладостная сень.[129]
В конечном итоге, все боги, сотворенные руками человека, несмотря на их горделивые притязания и притворство, величием не превосходят золоченые статуи, которые приходится прибивать гвоздями, чтобы они не упали. Но и тогда их положение весьма шатко. Филистимский бог Дагон был повержен живым Богом столь же решительно, как филистимский гигант Голиаф – пращой Давида, причем с той же назидательной целью: «…и узнает вся земля, что есть Бог в Израиле» (1 Цар. 17, 46).
Не менее жалкий исход ожидал и вавилонских богов Вила и Нево (Ис. 46, 1–2). Вопреки всем подобным притязаниям человека и его творений, Исаия заявляет:
Ибо грядет день Господа Саваофа
на все гордое и высокомерное
и на все превознесенное,
и оно будет унижено…
И падет величие человеческое,
и высокое людское унизится;
и один Господь будет высок в тот день, и идолы совсем исчезнут (Ис. 2, 12.17–18).
Грядущий суд Божий в своем вселенском размахе поразит и вождей народов на земле, и богов, которых они поселили на небесах.
И будет в тот день: посетит Господь
воинство выспреннее на высоте
и царей земных на земле (Ис. 24, 21).[130]
Опираясь на эти библейские корни, Павел напоминает своим читателям о тварной природе этого воинства и всех учений, поработивших умы и жизни людей, а также об окончательном приговоре, который был вынесен им на кресте Христовом:
Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу… отняв силы у начальств и властей, властно подверг их позору, восторжествовав над ними Собою (Кол. 2, 8.15).
Какие же парадоксы связаны в Библии с богами других народов? Мы выделили два.
Первый заключается в том, что они – ничто, когда речь идет о реальности божественной природы. Божеством достоин называться только один – Господь Бог библейского откровения, Творец и властитель вселенной. Больше никто не вправе претендовать на это звание. Павел воспринимал четкое ветхозаветное понимание монотеизма как аксиому: боги – ничто в мире, равно как и идолы. Но идолы явно существуют в нашем видимом мире, а боги, которых они отображают, существуют как часть человеческой истории во всех ее проявлениях. Они представляют собой нечто, чье существование предполагается, но в заповеди ясно сказано: не поклоняться им. Как утверждалось ранее, вера в такое существование богов вполне совместима с основополагающим устоем библейского монотеизма: Господь Бог наш есть Бог на небе вверху и на земле внизу, и нет еще кроме него. Боги существуют, но не так, как существует Бог, обладающий божественной природой, статусом, властью и вечным бытием. Те, кто им поклоняется, поселили их на небесах, но в действительности они остались на земле, ибо являют собой такую же часть сотворенного порядка, как и их создатели.
Второй парадокс заключается в том, что боги, возможно, служат олицетворением бесовских духовных сил. Ветхий Завет (периодически), равно как и Новый (более четко и определенно), признают реальность и могущество духовных сил, стоящих за богами и идолами. Столь же определенно оба Завета утверждают верховную власть живого Бога над всеми этими силами и окончательное поражение, нанесенное им Христом. В Ветхом Завете идолы и боги часто и однозначно описываются как изделия рук человеческих. Мы сами творим своих богов, и в этом абсурдность нашего поклонения им.
Итак, отвечая на вопрос: что представляют собой иные боги – бесы это или дело рук человеческих – можно утверждать и то, и другое иногда одновременно. Последнее утверждение содержит в себе более важную богословскую истину и более опасный обман. Людям не нужен был дьявол, чтобы научить их идолопоклонству. Отказавшись от послушания живому Богу, мы нашли своих богов как в Божьем творении, так и в глубинах своего воображения. В этом мы достигли совершенства, и дьявол с радостью поощряет нас в этом искусстве.
Относительно небольшое число отрывков, проводящих параллель между богами, идолами и бесами, и обилие текстов, где они названы изделием человеческим, имеет серьезное богословское значение. Благодаря такому контрасту мы знаем правильный ответ на вопрос об ответственности за грех идолопоклонства – она целиком и полностью ложится на нас самих. Разумеется, это не снимает вины с дьявола, но неправильно было бы обвинять его в том, за что ответственны мы сами (этому мы тоже научились еще в Эдемском саду). Если боги прежде всего наше творение, нам за них и отвечать. Мы платим их долги, исправляем их ошибки и сами страдаем от последствий. Конечно же, нельзя недооценивать влияние сатаны на человека и духовную слепоту, в которую он его погружает. Но боги и идолы, по сути своей, наши собственные творения. Разговоры о печальных последствиях человеческой религиозности небезосновательны: выдуманные нами боги столь же опасны, как и мы сами, – ведь они изделия наших рук, а наши руки в крови.
Но в понимании всего этого есть и надежда. Если боги – плод человеческого воображения, то они не только обладают разрушительной силой, но и сами могут быть уничтожены – как и все наши прочие земные создания. Боги тоже подвержены разрушению и смерти. Они не долговечнее сотворивших их людей и империй. Насмешки, которыми ассириец осыпал богов побежденных им народов, в свете исторических событий рикошетом ударили по нему самому. Где сейчас боги Ассирии, Вавилона, Персии, Греции и Рима? Человеческая история – кладбище богов.
С точки зрения миссиологии, эти рассуждения непосредственно связаны с необычайно актуальным в наши дни вопросом многообразия религий. Какой должна быть наша, основанная на Библии, позиция в отношении богов других народов в современном мире? Ясно хотя бы то, что мы не можем прибегать к излишним упрощениям, заявляя, будто все нехристианские религии носят исключительно бесовский или культурный характер. Глубокий анализ сущности других богов в Писании не позволяет удовлетвориться таким противопоставлением.
Боги и миссия
Почему идолопоклонство относится к миссиологическим проблемам? Почему одна из задач миссионерства – «разобраться с богами», обличить и развенчать их? Из-за чего мы должны разоблачать и осуждать идолопоклонство, как это делали пророки и апостолы? Разоблачать не только среди тех, которые еще не знают живого Бога, но и еще усерднее искоренять его скрытое влияние на людей, уверяющих, будто они знают библейского Бога и поклоняются ему, призывая имя Христа (вспомним, что пророки осуждали идолопоклонство в Израиле гораздо чаще, чем в других народах)? Стоит ли беспокоиться о людях, которые хотят поклоняться своим собственным богам? Как узнать о присутствии других богов в той или иной культуре? И что оно означает для нас в многообразии общественных, культурных, евангелизационных и церковных контекстов, в которых проходит наше служение? На эти и подобные вопросы мы попытаемся ответить в остальной части главы.
Вероятно, главное отличие находится в самых первых стихах Писания. Речь идет о различии между Богом-Творцом и всей остальной вселенной. Только Бог – личность нерукотворная, самосущая и не зависящая от внешних обстоятельств. Бытие Бога определяется исключительно им самим. Окружающая нас действительность, наоборот, сотворена Богом и продолжает существовать только благодаря ему. Творение целиком и полностью зависит от Бога. Оно не существует и не может существовать без него. Бог же прекрасно обходился и без своего творения. Эта онтологическая двойственность между двумя видами бытия (тварное бытие и нерукотворный Бог) лежит в основе библейского мировоззрения.
Из нее вытекает множество других различий, на которые указывает нам история о сотворении мира: различие между днем и ночью, разнообразными природными условиями, видами растений и животных, между человеком, созданным по образу Бога, и остальными животными, между мужчинами и женщинами. Но первое и наиболее существенное различие – между Творцом и его творением. Неудивительно, что именно оно оказывается под ударом, когда таинственная сила зла появляется в таком простом, но невероятно глубоком повествовании третьей главы Книги Бытие.
«Будете, как боги, знающие добро и зло», – обещает змей, подталкивая людей нарушить установленные Богом границы (Быт. 3, 5). Что может быть логичнее и естественнее для существа, сотворенного по образу Божьему, чем желание быть похожими на Бога? Ключ к искушению содержится во второй фразе: «знающие добро и зло», то есть нравственно независимые. Иными словами, змей пообещал (а люди, отказавшись повиноваться Богу, с готовностью приняли) не просто способность отличать добро от зла, как необходимое условие нравственной свободы или способности делать нравственный выбор, но и право решать, что считать добром и злом лично для себя. Только Бог по своей великой благости может определять меру добра и зла. Но люди в попытке самостоятельно решать, что именно мы считаем добром или злом, присвоили себе исключительное право Бога. В то же время, составляя свои собственные определения, восставая против Творца, мы все больше увязаем в нравственных извращениях и хаосе, ставших нормой жизни падшего человечества. В пользу такой трактовки свидетельствует и оценка, данная Богом случившемуся: «Адам стал как один из Нас, зная добро и зло» (Быт. 3, 22). Бог подтверждает, что люди нарушили границу между Создателем и творением. Они не стали как боги, но предпочли действовать, как если бы они ими были, – самостоятельно решая, что считать добром, а что злом. В этом и кроется корень всех прочих форм идолопоклонства: мы обожествляем свои способности, превращая в богов самих себя, свои решения и их последствия. В таких условиях Бог в ужасе отвергает перспективу человеческого бессмертия и вечной жизни, зараженной грехом, и преграждает Адаму и Еве доступ к «древу жизни». Бог задумал иной, лучший путь, которым искупленное и очищенное человечество войдет в вечную жизнь.
Итак, в основе всех форм идолопоклонства лежит отрицание человеком благости Бога и его верховного нравственного авторитета. Плоды этого первоначального неповиновения очевидны во всех ситуациях, когда идолопоклонство стирает различие между Богом и его творением в ущерб обоим.
Идолопоклонство свергает с престола Бога и возводит на престол творение. Это попытка ограничить, умалить и подчинить себе Бога, отказываясь признавать его авторитет, сдерживая его силу или манипулируя ею в своих интересах. В то же время, как это ни парадоксально, идолопоклонство возвышает творение (будь то природа земли и небес, тварные духи, плоды наших усилий или воображения). Творению приписывается сила, которой обладает только Бог: оно становится священным предметом поклонения, содержащим в себе смысл жизни. Происходит радикальный переворот: Бог, заслуживающий поклонения, превращается в слугу, творение же, которое мы призваны использовать и благословлять, становится объектом нашего поклонения.
Когда стираются главные границы и все смещается, губительные для личности и общества последствия не заставляют себя ждать. Творение, черпающее смысл своего существования в Боге, не в состоянии указать нам смысл жизни, к которому мы так стремимся, поэтому идолопоклонство обречено на разочарование (и это лишь самое незначительное из последствий). Поклонение самому себе неизбежно вырождается в самолюбование, нигилизм или простой аморальный эгоизм. Если относиться к природе как к божеству, все остальные различия тоже начинают стираться. Уже нет разницы между жизнью человека и остальными формами жизни. Добро ничем не отличается от зла, поскольку все, в конечном итоге, сливается воедино. В результате, становится невозможно найти объективный нравственный ориентир.
В свете такого смешения миссия Бога заключается, главным образом, в возрождении творения таким, каким оно было задумано: Божье творение, управляемое искупленным человечеством, воспевает славу и хвалу своему Создателю. Наше служение, вписанное в эту великую миссию в ожидании ее окончательного исполнения, призывает нас вместе с Богом обличать идолов, которые продолжают стирать самые главные различия, освобождая ближних от губительного плена их собственных иллюзий и заблуждений.
Немало усилий было приложено для выявления и изучения богов, завладевших современным обществом, в частности, Западным. Некоторые исследователи применяют библейские приемы, сочетая их с социологическими, другие – предпочитают этого не делать. Все они необычайно актуальны с точки зрения миссиологии, поскольку находят этой особой библейской категории (идолопоклонству) практическое применение в контексте современной культуры, помогая нам заглянуть глубже и увидеть идолопоклоннические или бесовские силы в действии. Многие исследования непосредственно посвящены миссиологическому вопросу противостояния этим общественным идолам и несению евангельской вести свободы тем, кто оказался у них в плену. Мы ограничимся несколькими примерами таких исследований, поскольку приведенные ниже труды весьма разнообразны по своему содержанию.
Жак Эллюль одним из первых провел параллель между библейской категорией идолопоклонства и тенденциями развития современного Западного общества, в частности, секуляризации.[131] Он анализирует священные и символические аспекты техники и технологии, секса, государства-нации, революции, а также мифологию истории и науки. Дж. Уолтер применил ту же методологию к целому ряду общественных явлений, многие из которых кажутся вполне достойными, однако могут легко стать предметом идолопоклонства. Например: работа, семья, жизнь в городских предместьях, индивидуализм, забота об окружающей среде, расовые различия, средства массовой информации.[132] Боб Гудзваард распространяет такого рода исследования на всю область идеологии, уделяя особое внимание мировоззрению революции, нации, материального процветания и гарантии безопасности.[133] Трилогия Уолтера Уинка – один из наиболее объемных трудов, посвященных теме «властей» в библейской (в частности, новозаветной) мысли. Однако Уинка критикуют за то, что он не придает серьезного значения библейским утверждениям по поводу объективных бесовских аспектов проникновения лжебогов в структуры человеческого общества.[134] Более продуманными и взвешенными в этом отношении можно считать работы Клинтона Арнольда.[135] В своем исследовании модернизма и последовавшей за ним эпохи Винот Рамачандра обращает особое внимание на проявления жестокости и насилия, связанные с новыми формами идолопоклонства, на догматизм тех, кто делает кумира из науки, и на непрекращающееся поклонение «разума и безрассудства».[136] Питер Мур подходит к разнообразным формам идолопоклонства в Западном обществе с точки зрения апологетики, обращаясь к тем, кого они могли прельстить. Предметом его внимания стали: эзотерика, релятивизм, самолюбование и гедонизм.[137] Крейг Бартоломью и Торстен Мориц выпустили сборник, в котором сразу несколько библеистов исследуют идеологию потребительства, как одну из форм современного идолопоклонства.[138]
Возвращаясь к Писанию, мы находим различные типы богов. Иными словами, боги, которым люди поклоняются вместо живого Бога, могут представлять собой самые разные вещи и по-разному влиять на жизнь человека. Если мы сами в значительной мере ответственны за сотворенных нами богов, полезно будет взглянуть, как этот процесс отображен в Библии. Из чего, как правило, сделаны наши боги?
То, что нас привлекает. «Дабы ты… не прельстился», – предостерегает нас Втор. 4, 19; не прельстился и не поклонился небесным светилам. Судя по тексту, некоторые части Божьего творения внушают нам благоговейный трепет. Они так далеки от нас, так непостижимы и неподвластны нам, а потому настолько привлекательны, что становятся для нас предметом обольщения. Именно такого рода греху, по его собственным словам, пришлось противостоять Иову:
Смотря на солнце, как оно сияет,
и на луну, как она величественно шествует,
прельстился ли я в тайне сердца моего,
и целовали ли уста мои руку мою?
Это также было бы преступление, подлежащее суду,
потому что я отрекся бы тогда от Бога Всевышнего.
(Иов 31, 26–28)
То же искушение описано в Пс. 95:
Ибо все боги народов – идолы,
а Господь небеса сотворил.
Слава и величие пред лицем Его,
сила и великолепие во святилище Его.
(Пс. 95, 5–6)
Параллелизм и ход мысли в этих стихах косвенно указывает на то, что языческие боги служат олицетворением всего, что способно произвести на нас впечатление – блеск и великолепие, сила и слава. Мы стремимся к величию и власти и поклоняемся им. Они вселяют в нас восхищение и благоговейный трепет. Например, грандиозные спортивные победы или жизнь избалованных славой звезд профессионального спорта, армейский строй на парадах военной техники или на палубе авианосца, рок-концерт и блеск теле– и кинозвезд,[139] верхушки взметнувшихся в небо многоэтажных символов власти и алчности в больших городах. Все это чрезвычайно привлекательно и легко становится объектом поклонения. Но в таких местах, уверяет псалмопевец, мы не встретим истинное божество. Настоящее величие, силу и славу можно найти лишь в присутствии живого Бога-Творца. Некоторые комментаторы олицетворяют эти слова, как если бы они были ангелами – спутниками Яхве, полной противоположностью лжебогам, претендующим на блеск и величие, но в действительности даже не существующим.
Проявления царственного величия Яхве в облике живых существ, служащих ему в храме, я увидел в шестом стихе (ср. Пс. 84, 14; 88, 15). Эскорт Яхве состоит не из божков, которые не вправе даже называться богами, а из этих его «посланников», как явствует из его подвига спасения и чудесных деяний.[140]
То, что нас пугает. Правда и обратное. Мы превращаем свои страхи в богов в попытке умилостивить своим поклонением и отвести от себя их гнев. По словам псалмопевца, Господь страшен «паче всех богов» (Пс. 95, 4), а значит, другие боги тоже могут быть объектом страха («чем-то» в парадоксальном смысле этого слова, о котором говорилось в разделе «Нечто или ничто?» на стр. 127). Поэтому в хананейском пантеоне есть бог смерти (Мот) и бог моря (Ямм), тоже вызывающие страх и трепет. То же можно наблюдать и в других мировых религиях: люди обожествляют наводящие ужас ипостаси зла, гнева, мести, жажды крови, жестокости и т. п. Многочисленные повседневные ритуалы – защитные амулеты и талисманы во избежание порчи и «дурного глаза», бесконечные мантры – все это проявления обожествленной силы страха. В нашем мире многое пугает слабых и беззащитных людей, а потому именно в этом следует искать корни политеистического мировосприятия.
Особое значение в связи со сказанным имеет тот факт, что страху Божьему отводится центральное место в библейском мировоззрении. С точки зрения радикального монотеизма, если существует лишь один истинный Бог, важно чтобы мы по-настоящему боялись только его. Живущим в страхе Божьем больше некого бояться. Все, что раньше внушало нам страх, теряет свою божественную силу и свое влияние на нас. Вот как сказано об этом в Пс. 33:
Я взыскал Господа, и Он услышал меня,
и от всех опасностей моих избавил меня…
Ангел Господень ополчается вокруг боящихся Его
и избавляет их.
Вкусите, и увидите, как благ Господь!
Блажен человек, который уповает на Него!
Бойтесь Господа, святые Его,
ибо нет скудости у боящихся Его (Пс. 33, 5.8-10).
Или, по словам Наума Тейта, «Страшитесь Господа, и вас ничто не устрашит».[141]
Идолопоклонническое влияние страха огромно, но напрямую не связано с реальной угрозой, исходящей от его объекта. Неоднократно указывалось, что хотя в современном Западном обществе мы ведем куда более безопасную, здоровую и свободную от риска жизнь, чем все прошлые поколения, но нами постоянно владеют страхи, тревоги и неврозы. Оглушенные навязчивой истерией средств массовой информации, мы дрожим от страха перед очередным зловещим вирусом, готовые тратить непомерные средства в бесплодных попытках избежать опасности и победить страх.
То, чему мы доверяем. Учитывая вышесказанное, неудивительно, что мы нередко поклоняемся вещам (людям или системам), которые, как нам кажется, способны избавить нас от предмета страха. Идолопоклонство начинается, когда мы полностью доверяемся таким вещам, верим всему, что они прямо или косвенно обещают, и приносим любые жертвы, которых они требуют в обмен на свои лживые обязательства. Стремимся ли мы к финансовой стабильности, желая оградить себя от всевозможных неприятностей в будущем, или тратим несметные богатства планеты и населяющих ее народов на бесконечные вливания в бездонную пропасть военных систем безопасности, или сходим с ума по поводу очередного повального увлечения, которое обещает избавить нас от всех болезней и досадных признаков старения, – наши боги обходятся нам недешево. Потратив на них огромные средства, мы, естественно, чувствуем себя обманутыми, когда они не дают нам того, что обещали в обмен на наши щедрые вложения. Страну, потратившую миллиарды на противоракетную оборону, способны вогнать в состояние психологического шока несколько человек, с ножом в руках угнавших самолет. Мы гневно обрушиваемся на систему здравоохранения, не обеспечившую нам вечную жизнь, свободную от болезней, которая «принадлежит нам по праву». В конечном итоге, мы расплачиваемся за свою слепую веру в то, что неспособно гарантировать полную безопасность. Мы никак не привыкнем к мысли, что единственная гарантия, которую способны дать лжебоги, – это гарантия неудачи. В этом на них точно можно положиться.
Напротив, после величественных размышлений о могуществе Господа и его слова, явленном в искуплении, сотворении мира, Божьем промысле и истории, псалмопевец предостерегает нас от поисков спасения где-либо еще.
Не спасется царь множеством воинства;
исполина не защитит великая сила.
Ненадежен конь для спасения,
не избавит великою силою своею (Пс. 32, 16–17).
Те, кому выпало благословение знать Господа, знают и то, что только он заслуживает полного доверия. Положившись на него, мы с надеждой, радостью и терпением в безопасности ожидаем явления его неизменной любви.
Душа наша уповает на Господа:
Он – помощь наша и защита наша;
о Нем веселится сердце наше,
ибо на святое имя Его мы уповали.
Да будет милость Твоя, Господи, над нами,
как мы уповаем на Тебя (Пс. 32, 20–22).
То, в чем мы нуждаемся. «Итак, не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом» (Мф. 6, 31–32).
Этими словами Иисус признает реальность не только основных человеческих потребностей, но и тот факт, что «всего этого ищут язычники». Разумеется, мы нуждаемся в том же, в чем и остальные животные. Как и другим млекопитающим, человеку необходима пища, воздух, вода, кров, сон и прочее, потребное для выживания и процветания. Именно поэтому мы склонны обожествлять предполагаемые источники всех этих благ. Отвернувшись от живого Творца вселенной, который печется о нас, мы выдумали ему взамен иных богов в попытке заполнить образовавшуюся пустоту. Многочисленные благие дары единственного истинного Творца мы приписываем не менее многочисленным богам дождя, солнца, земли, секса и плодородия, снов и т. д. Мы тратим массу усилий, чтобы убедить этих богов одарить нас своими щедротами для удовлетворения собственных потребностей и не лишать своей благосклонности. Поведение пророков Ваала, вызвавшее насмешки Илии в их отчаянных попытках убедить Ваала явить свою божественную сущность, было, вероятно, весьма типичным в подобных чрезвычайных ситуациях.
К этому, отчасти и сводилось обвинение, которое Осия предъявил Израилю: все естественные процессы и их плоды – дары Яхве – они приписывали Ваалу и другим хананейским богам (Ос. 2, 5–8). Но эта сторона идолопоклонства придает особую полемическую остроту лейтмотиву израильского поклонения – признанию Яхве единственным источником всего, в чем мы нуждаемся. Никакого иного бога нельзя просить об удовлетворении наших потребностей или благодарить, когда мы его получаем.
Ты посещаешь землю и утоляешь жажду ее,
обильно обогащаешь ее:
поток Божий полон воды;
Ты приготовляешь хлеб,
ибо так устроил ее (Пс. 64, 10).
Ты произращаешь траву для скота,
и зелень на пользу человека,
чтобы произвести из земли пищу,
и вино, которое веселит сердце человека,
и елей, от которого блистает лице его,
и хлеб, который укрепляет сердце человека (Пс. 103, 14–15).
Втор. 8 обличает еще одну, не сразу уловимую, форму идолопоклонства. Нежелание видеть в живом Боге источник всех необходимых нам благ может привести к надменной самонадеянности и попытке приписать все это нашим собственным усилиям. Это тоже одна из форм идолопоклонства – поклонение самим себе, как источнику удовлетворения всех своих потребностей. Будь то израильский крестьянин (или современный предприниматель), хвалящийся: «Моя сила и крепость руки моей приобрели мне богатство сие» (Втор. 8, 17). Или это египетский фараон (или современная экономически развитая сверхдержава), заявляющий: «Моя река, и я создал ее для себя» (Иез. 29, 3), – оба должны признать идолопоклонническую природу и безрассудную самонадеянность таких заявлений и склониться перед истинным источником дарованных им благословений.
Итак, миссиологический взгляд на идолопоклонство должен включать в себя анализ происхождения богов, которых мы творим для себя. Приведенные выше размышления указывают на некоторые аспекты библейского представления о том, что стоит за обожествляемыми нами вещами и явлениями. Отдаляясь от живого Бога-Творца, мы начинаем поклоняться тому, что вселяет в нас благоговейный трепет, заставляя ощутить свою малозначительность перед лицом окружающего величия. Мы стараемся отвести от себя угрозу и заручиться расположением всех, кто внушает нам страх и тревогу. Мы хотим победить страх, полностью доверяясь тому, что, по нашему мнению, обеспечит нам желанную безопасность. Мы прибегаем к самым разным ухищрениям, чтобы повлиять на тех, от кого, как нам кажется, зависит наше благополучие и процветание на этой планете. Безусловно, есть и другие источники, и мотивы идолопоклонства, распространившегося среди нас, подобно эпидемии. Но перечисленные нами причины – самые основные, наблюдаемые как в Библии, так и при взгляде на современную культуру (религиозную и светскую). Все они – результат нашего решения отвернуться от живого Бога-Творца, перед лицом которого все такого рода соображения либо исчезают, либо отходят на второй план.
Единственное противоядие от всех форм идолопоклонства, а значит, и главная задача библейской миссии – убедить людей вновь признать господство живого истинного Бога во всех этих областях. Вновь пересматривая названные выше корни идолопоклонства на фоне истинного положения вещей, мы еще раз убеждаемся: вознесший славу свою превыше небес – единственный, кто достоин нашего поклонения и благоговейного трепета. Жизнь в страхе перед Господом, всемогущим Творцом и милостивым Искупителем, избавляет от страха перед всем остальным – как в материальном мире, так и в духовном. Как нерушимая скала, он гарантирует безопасность тем, кто доверяет ему в любых обстоятельствах, в жизни и смерти, в настоящем и будущем. Имея рядом с собой Подателя всего необходимого нам для жизни на этой земле, Бога-Отца, заключившего завет с Ноем, нам нет нужды обращаться к кому-то другому, умоляя и убеждая восполнить те потребности, о которых он уже знает.
Мы неоднократно говорили о бессилии богов, созданных руками человека. Лжебоги постоянно подводят нас. Только в этом они неизменно верны себе. Поскольку в задачи миссионерства входит и обличение лжебогов, полезно будет подробнее изучить некоторые аспекты их бессилия. Ведь хотя лжебоги раз за разом подводят нас, мы с не меньшим постоянством забываем об этом. Содержащиеся в Библии обвинения в адрес идолопоклонства включают в себя следующее:
Идолы отнимают у Бога по праву полагающуюся ему славу. Приписывая другим богам дары, могущество и великие деяния живого истинного Бога, мы не оказываем должной чести его славному имени. Все творение существует во славу Создателя, и, воспевая хвалу Богу, творение (в том числе и человек) удостаивается истинных благословений. В этом заключается смысл ревности Яхве, о которой говорится в Ветхом Завете. Так, Бог хранит в неприкосновенности свою личность и трансцендентную уникальность.
Я Господь, это – Мое имя,
и не дам славы Моей иному
и хвалы Моей истуканам (Ис. 42, 8).
Как бы вслед этим словам, псалмопевец, объявив языческих богов «идолами» (ст. 5), обращается с вселенским призывом:
Воздайте Господу, племена народов,
воздайте Господу славу и честь;
воздайте Господу славу имени Его,
несите дары и идите во дворы Его;
поклонитесь Господу в благолепии святыни.
Трепещи пред лицем Его, вся земля!
(Пс. 95, 7–9)
Он не предлагает народам найти для Яхве место в пантеоне своих богов и почитать его наравне с ними. Псалмопевец не просит их потеснить своих божков, чтобы уделить Яхве место в их числе. Это призыв к полному отказу от всех прочих богов в пользу единственной уникальной трансцендентной Божественности Яхве, так что вся честь и слава, хвала и поклонение теперь обращены только к нему, как и должно быть. Пока мы поклоняемся другим богам, живой Бог не получает того, что принадлежит ему по праву – единодушного поклонения своего творения. Именно поэтому противостояние идолопоклонству – одна из главных составляющих миссии Бога, в которой он призывает нас участвовать.
Идолы искажают Божий образ в нас. Идолопоклонство умаляет славу Бога, а человек создан по Божьему образу, поэтому оно наносит урон самой сути нашей человечности. Вестминстерское исповедание напоминает: «Главное предназначение человека заключается в том, чтобы славить Бога и вечно наслаждаться общением с ним». Отказаться славить Бога, а тем более изменить «славу нетленного Бога в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся» (Рим. 1, 23), – значит лишить наше существование его главного смысла. Идолопоклонство чрезвычайно пагубно для нас самих.
Кроме того, в нем есть своя ужасная ирония. Пытаясь уподобиться Богу (в момент первоначального искушения и противления), мы утратили свою человечность. Правота принципа, который встречается во многих местах Писания и гласит, что мы становимся похожими на объект своего поклонения (напр., Пс. 113, 16; Ис. 41, 24; 44, 9), очевидна. Поклоняясь не Богу, мы умаляем Божий образ в себе. Если же мы поклоняемся тому, что лишено даже человеческой природы, мы еще более умаляем свою человечность.
В Ис. 44 мы находим горькую иронию (или пародию) на единственное существо, созданное по образу живого Бога, поклоняющееся безжизненному образу самого себя:
Кузнец делает из железа топор
и работает на угольях,
молотами обделывает его
и трудится над ним сильною рукою своею
до того, что становится голоден и бессилен,
не пьет воды и изнемогает.
Плотник, выбрав дерево, протягивает по нему линию,
остроконечным орудием делает на нем очертание,
потом отделывает его резцом
и округляет его,
и выделывает из него образ человека красивого вида,
чтобы поставить его в доме (Ис. 44, 12–13).
Выделенные курсивом слова, несомненно, выражают суть пророческой сатиры. «Человек красивого вида» – носитель Божьего образа. Но перед нами человек, опустившийся до поклонения отражения самого себя, изделия рук человеческих. Бездушный образ живого человека, не замечая абсурдности своего поведения, томится в крошечной хижине, тогда как образ живого Бога ходит вокруг нее.
Похожую (хотя и более учтивую) иронию мы отмечаем и в споре Павла с греческими интеллектуалами в Афинах. Немногим культурам удалось вознести человеческий дух, искусство, литературу и философию на такую высоту, как это сделали древние греки, – включая даже телесную красоту человека. Но в процессе этого они утратили того самого Бога, чей образ вдохновляет все эти замечательные проявления человечности. Не странно ли, вопрошает Павел, думать, будто Тот, в ком источник всей славы человека, нуждается в крове и пище и в нашей помощи?
Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и все. Итак, мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого (Деян. 17, 24–25.29).
В псалмах тоже подчеркивается контраст между делами рук Бога и человека. Люди, как и все остальное творение, – дело рук Бога (Пс. 137, 8; 138, 13–15). Но мы, единственные из Божьих созданий, были поставлены «владыкою над делами рук Твоих» (Пс. 8, 7–9). Эта мысль поразительна, если задуматься о бескрайней широте небес, которые тоже «дело Твоих перстов» (Пс. 8, 4). Тем ужаснее сознавать абсурдность ситуации, когда человек, сотворенный Богом, чтобы управлять другими Божьими созданиями, предпочитает поклоняться изделиям своих собственных рук (Пс. 113, 12). Вне всякого сомнения, идолопоклонство искажает, умаляет и ослабляет нашу человечность.
Идолы неизменно несут с собой разочарование. В мире политеизма нельзя ожидать, что все боги смогут одновременно угодить всем людям. Поэтому разочарованность в богах – одно из условий игры. Надо постараться правильно распределить ставки между богами, поскольку что-то выигрывая, мы всегда что-то теряем. Уверенность в том, что боги будут периодически подводить нас, – неотъемлемая часть такого мировоззрения: она неизбежна, если столкновения между народами отражают конфликты между богами. У побежденных народов – побежденные боги. Народы, которым грозит опасность, тоже должны настраиваться на вероятное поражение своих богов. Лучше не полагаться на них слишком долго. Переключившись на богов народа-победителя, можно избежать разочарования.
Все это казалось очевидным ассирийскому военачальнику, когда он злорадно похвалялся под стенами осажденного Иерусалима:
Не слушайте же Езекии, который обольщает вас, говоря: «Господь спасет нас». Спасли ли боги народов, каждый свою землю, от руки царя Ассирийского? Где боги Емафа и Арпада? Где боги Сепарваима, Ены и Иввы? Спасли ли они Самарию от руки моей? Кто из всех богов земель сих спас землю свою от руки моей? Так неужели Господь спасет Иерусалим от руки моей? (4 Цар. 18, 32–35).
Иными словами, рассуждал ассириец, Яхве принесет иудеям такое же разочарование, как и другие боги своим народам. С его точки зрения, исход дела был предрешен. Не стоит полагаться на этих слабых божков.
Но у Езекии и Исаии был свой взгляд на происходящее. С одной стороны, Езекия знал: причина, по которой другие боги принесли своим народам одно разочарование, заключалась в том, что «это не боги, а изделие рук человеческих, дерево и камень» (4 Цар. 19, 18). С другой стороны, Исаия понимал, что победы ассирийцев вовсе не свидетельствовали о превосходстве их богов. Эти победы спланировал и осуществил Яхве, который вскоре обратит ход событий вспять и испепелит Ассирию в пламени своего гнева (4 Цар. 19, 25–28).
Неудивительно, что тот же пророк высмеивал иудеев, отвернувшихся от единственного защитника, который никогда их не разочарует, и обратившихся к армиям и богам Египта, известным своей ненадежностью, которые, вне всяких сомнений, принесут им одно разочарование.
Горе непокорным сынам…
Которые, не вопросив уст Моих,
идут в Египет,
чтобы укрепить себя силою фараона
и укрыться под тенью Египта.
Но сила фараона будет для вас стыдом,
и убежище под тенью Египта – бесчестием (Ис. 30, 1–3).
И Египтяне – люди, а не Бог;
и кони их – плоть, а не дух (Ис. 31, 3; ср. Иер. 2, 36–37).
Итак, учитывая, что чужие боги не оправдали доверия даже народов, поклоняющихся им, а Яхве – единственный живой Бог, не знающий поражений, вдвойне печально, что Израиль допустил мысль о замене одного другими. В этом было нечто страшно противоестественное, с горечью и недоумением замечал Иеремия.
Переменил ли какой народ богов своих,
хотя они и не боги?
а Мой народ променял славу свою
на то, что не помогает.
Подивитесь сему, небеса,
и содрогнитесь, и ужаснитесь (Иер. 2, 11–12).
Как можно сменить надежный источник жизни на гарантированный источник разочарования? Но именно так поступил Израиль: родник живой воды заменили непрочным сосудом. «Водоемы разбитые, которые не могут держать воды» – это ли не выразительный символ разочарования, тщеты и напрасных усилий.
Господь сам упрекает Израиль за неблагодарность и безрассудство. Следуя древней традиции (Втор. 32, 37–38), Иеремия говорит об извращенности Израиля, который, оставив Яхве ради служения иным богам, потом беззастенчиво ожидает, что Яхве придет им на помощь, когда их собственные многочисленные боги нарушат свои обещания.
Говорят дереву: «ты мой отец»,
и камню: «ты родил меня»;
ибо они оборотили ко Мне спину, а не лицо;
а во время бедствия своего будут говорить:
«встань и спаси нас!»
Где же боги твои, которых ты сделал себе?
пусть они встанут, если могут спасти тебя
во время бедствия твоего;
ибо сколько у тебя городов,
столько и богов у тебя, Иуда (Иер. 2, 27–28).[142]
Цари, армии, боевые кони, договоры, богатства, природные ресурсы – все это не боги, и потому неспособны оправдать наше доверие. В богов их превращает наше настойчивое желание верить их лживым обещаниям (или тому, что мы им приписываем). Мы продолжаем приносить огромные жертвы, которых они требуют в доказательство нашей преданности. И сверх надежды надеемся, что они нас не подведут. Но, в конечном итоге, так и происходит. Идолопоклонство оборачивается напрасными усилиями и разбитыми надеждами. Поклонение лжебогам – это упражнение в тщетной бесполезной суете, грандиозный обман, конец которого – разочарование.
Поэтому, когда редакционная статья общенациональной британской газеты завершилась печальным анализом общества, где двое детей могут хладнокровно убить маленького ребенка, словами: «Все наши боги оказались бессильны», автор, несомненно, использовал их в качестве образного выражения.[143] К сожалению, этот метафорический вопль отчаяния очень точно описывает истинное положение вещей в духовной сфере. Все то, что, как нам казалось, должно уберечь нас от зла, во что мы вкладывали свой интеллектуальный, финансовый и эмоциональный капитал в надежде на спасение, принесло всем одно разочарование. Когда же мы, наконец, усвоим преподанный урок?
Йоханнес Веркиль пишет:
Ветхий Завет (впрочем, как и Новый) изобилует описаниями того, как Яхве-Адонай, Бог, заключивший завет с Израилем, сражается с теми, кто пытается помешать исполнению его замысла для всего творения. Он ведет войну с лжебогами, которых люди находят для себя в тварном мире, делают из них идолов и используют в своих целях. Вспомните хотя бы Ваала и Астарту, чьи поклонники возвели природу, племя, государство и нацию в статус божества. Бог борется с магией и астрологией, которые, согласно Книге Второзаконие, нарушают границу между Богом и его творением. Он противостоит любым проявлениям социальной несправедливости, срывая с них все покровы.[144]
Библия ясно определяет борьбу с идолопоклонством как войну между Яхве, живым Богом, и теми силами, которые ему противостоят. Веркиль упоминает хананейских богов, но его слова в равной степени справедливы и в отношении безымянных богов Египта из истории исхода (ср. Исх. 12, 12) до того, как Израиль вошел в Ханаан. К этому, по сути, сводится и обличение вавилонских богов, с которыми Израиль столкнулся во время изгнания, в Книге Исаии.[145]
Теперь, когда мы увидели, какое страшное опустошение приносит идолопоклонство в жизнь человека, конфликт между Богом и богами предстает перед нами в новом свете. Можно выделить три момента, имеющих особую актуальность с точки зрения миссиологии.
Божья любовь, которой продиктована его миссия, изгоняет идолопоклонство. С одной стороны, Бог противится идолопоклонству, потому что оно умаляет по праву принадлежащую ему славу. Ревность Бога о своей чести и о чистоте своего имени – одна из самых важных тем Писания. Но, с другой стороны, его войну с богами, созданными руками человека (и всем, что они олицетворяют), можно рассматривать как проявление его любви и милости к нам и ко всему творению. Божественная ревность – одно из основных проявлений Божьей любви. Именно потому, что Бог желает нам добра, он ненавидит зло, которое несет с собой идолопоклонство. Его война с богами ведется ради нашего блага в той же мере, что и ради его славы. Вот почему идолопоклонство представлено в Библии как один из самых тяжких грехов, о чем свидетельствуют первые две из Десяти заповедей. Оно не только похищает Божью славу, но и препятствует проявлению его любви – любви, которая желает блага всего Божьего творения. Итак, идолопоклонство противостоит самой божественной сущности Бога, ибо «Бог есть любовь».
Хотелось бы еще раз подчеркнуть строго миссиональный характер герменевтики в наших рассуждениях. Мы не пытаемся проследить эволюцию религии Израиля или религиозной психологии языческих народов. Мы постоянно напоминаем самим себе о том, что главная движущая сила великого библейского повествования – первостепенное значение миссии самого Бога. Израильская религия на повседневном эмпирическом уровне переживала свои взлеты и падения в том, что касается ее приверженности своей внутренней монотеистической динамике, слишком часто отступая перед политеизмом соседних народов. Но библейский канон во всей его полноте свидетельствует о непреклонной решимости живого Бога в его вселенской трансцендентной уникальности поразить и уничтожить все, что увлекает человека прочь от той любви, которой его одаривает Бог, и той, которую он должен отдавать Богу.
Война с богами – одна из главных составляющих миссии Бога. Эта миссия заключается в благословении всех народов земли, которое, в конечном итоге, включает в себе полное избавление их от богов, выдающих себя за защитников и спасителей, а на деле несущих с собой только опустошение, гибель и разочарование. Битву с ними ведет любовь живого Бога.
И война, и победа в ней принадлежат Богу. Делая акцент на Божьей миссии, а не на человеческой, мы придерживаемся правильного библейского взгляда на этот вопрос. Необходимо четко понимать, что в Библии Бог сражается с богами ради нас, а не мы ради него. Конечно же, народ Божий участвует в духовной войне, о чем свидетельствуют бесчисленные отрывки в обоих Заветах. Однако речь никогда не идет о том, якобы Бог с нетерпением ожидает того дня, когда мы, наконец, одержим для него победу, и небеса огласятся хвалебными аплодисментами в нашу честь. Такого рода нелепое богохульство, однако, очень напоминает разглагольствования и практику некоторых так называемых миссий, придающих особое значение разнообразным методам и приемам ведения войны, которые должны помочь нам узнать и победить наших духовных противников. В Библии же, напротив, бесчисленные отрывки указывают на то, что это мы с надеждой ожидаем дня, когда Бог поразит всех своих врагов и врагов своего народа: тогда и мы отпразднуем победу Бога вместе с ангелами, архангелами и всем небесным сонмом. С ними мы уже радуемся победе креста и воскресения Христова, Пасхальной победе, возвестившей об окончательном разгроме всех врагов Яхве.
Бог сражается за нас, а не мы за него. Мы призваны быть свидетелями, бороться, сопротивляться и страдать. Но битву ведет Господь, и победа в ней принадлежит ему одному.
В сражении нас вдохновляет любовь, а не страсть к триумфаторству. Хотя наша миссия, безусловно, включает в себя духовную войну, следует помнить: наша главная цель не «победить», а послужить. Иными словами, идолы, боги, бесы и духовные силы, которым мы объявляем войну во имя Христова благовестия и его креста, угнетают и опустошают человека. Лжебоги отбирают у нас жизнь, здоровье и материальные средства. Они извращают и умаляют нашу человечность: в них источник несправедливости, алчности, жестокости, вожделения и насилия. Наиболее извращенное сатанинское проявление их лживой сущности заключается в способности, несмотря ни на что, убеждать людей в том, что они и есть благосклонные хранители личности, достоинства и благополучия своих поклонников, а потому вправе рассчитывать на их верность и защиту. Только евангелие в силах разоблачить этот обман. Только евангелие обнаруживает раковую опухоль идолопоклонства. Только евангелие несет людям истинное благо.
Поэтому необходимо тщательно исследовать мотивы, побуждающие нас принять участие в осуществлении Божьей миссии. Духовная война далека от триумфаторства, пронизанного отвратительным духом злорадного превосходства и навязчивой одержимости «победой». Нами должно руководить глубокое сострадание к тем, кто оказался под гнетом злых сил и идолопоклонства – со всеми вытекающими из этого социальными, экономическими, политическими, духовными и личными последствиями. Мы сражаемся с идолопоклонством, потому что, как и Бог, к чьей миссии мы становимся причастны, знаем: только так защищаем интересы тех, кому призваны служить во имя его. Мы боремся с идолами не только во славу Божью, но и во благо человечества. Духовная война, как и другие формы библейской миссии, должна быть продиктована глубокой любовью, смирением и состраданием, примером которых стал для нас Иисус.
Противостояние идолопоклонству
Борьба с идолопоклонством может принимать разные формы. Писание напоминает о том, что в каждом отдельном контексте будут актуальны свои подходы. Мудрость для миссионера заключается в понимании: методы, подходящие для одной ситуации, могут оказаться совершенно неприемлемыми для другой. В служении апостола Павла, например, мы наблюдаем различные приемы, которые он использует, когда (1) противостоит идолопоклонству в контексте напряженного богословского спора в одном из его посланий, (2) благовествует язычникам, которые поклоняются другим богам или (3) дает пасторское наставление церкви, со всех сторон окруженной идолопоклонством. К этому можно добавить пророческую войну с идолопоклонством, обличающую его тщетность, прежде всего, в глазах Божьего народа.
В своих письмах христианам, рассуждая об идолопоклонстве как объективном явлении, Павел не пытается смягчить удар. В своем резком критическом анализе восстания человека против Бога в Рим. 1, 18–32 он решительно причисляет идолопоклонство к тому, что навлекает на нас гнев Божий. Это – следствие намеренного замалчивания истины о Боге, известной и доступной всему человечеству. Идолопоклонство извращает сотворенный Богом порядок вещей, заставляя нас заменить поклонение живому Богу поклонением образам тварного мира. Оно претендует на мудрость, но несет с собой откровенное безумие. Оно взращивает порок, оскверняя все сферы человеческой жизни – сексуальную, общественную, семейную и личную. Мы не должны разделять части этого анализа. Критика Павлом идолопоклонства носит одновременно богословский, интеллектуальный, духовный, этический и социальный характер. Это пример убедительной богословской аргументации, послуживший вступлением к его разъяснению всей полноты евангелия.
Участие в осуществлении Божьей миссии делает такого рода общение необходимым в соответствующие моменты, поскольку мы не вправе растворять яркие краски апостольского обличения идолопоклонства. В нем собрана истина, обобщающая множество библейских текстов, затрагивающих эту тему. Благую евангельскую весть следует рассматривать (как это происходит далее в Послании к Римлянам) в контрасте со страшной вестью о том, что на самом деле представляет собой пристрастие человека к идолопоклонству. Однако повторюсь: перед нами строго богословская дискуссия, прелюдия к полному и подробному разъяснению Павлом евангелия – «сила Божия ко спасению всякому верующему, во-первых, Иудею, потом и Еллину» (Рим. 1, 16). Эти слова Павел обращает к христианам в наставление и предостережение.
В Книге Деяний мы находим три основных примера общения Павла с язычниками, поклонявшимися греческим богам:
• Листра (Деян. 14, 8-20)
• Афины (Деян. 17, 16–34)
• Ефес (Деян. 19, 23–41)
Все три ситуации отличны друг от друга, и все же можно выделить интересные моменты сходства.
В Листре исцеление хромого калеки привело к тому, что жители города провозгласили Варнаву и Павла греческими богами Зевсом и Гермесом (Ермием) в человеческом обличье и готовились принести им жертву. Против таких намерений Павел громко протестовал, убеждая горожан в том, что он и Варнава всего лишь обычные люди. Апостол обратился к толпе с призывом: отвернуться от «сих ложных» (ст. 15) к живому Богу, Творцу земли и неба, ибо только он дает им все благие дары в этой жизни.
В Афинах, после беседы с философами об Иисусе и его воскресении, Павел предстал перед городскими властями, Ареопагом, чтобы представить свое учение на их суд. Это слушание было, вероятнее всего, не простым проявлением любопытства, а публичным разбирательством. Представление новых богов в Афинах (считалось, что именно такую цель преследовал Павел) не составляло проблемы с религиозной точки зрения. Однако должно было проходить под надзором городских властей, дабы гарантировать, что (1) у новоявленных богов была определенная репутация, и (2) проповедующий их должен был иметь средства для постройки храма, оплаты жертвоприношений и труда жрецов и т. п.[146] Речь Павла кардинально меняет привычный протокол. Бог, о котором он поведал своим слушателям, не нуждался в одобрении афинских властей, а, напротив, сам судил их. Не нуждаясь в помощи человека, в крове и пище, этот Бог сам обеспечивал все это и многое другое для всего человечества.
В Ефесе два года систематических публичных выступлений (Деян. 19, 9-10), сопровождаемых удивительными чудесами исцеления (Деян. 19, 11–12), сделали возможным рост большого числа истинных верующих (Деян. 19, 17–20). Так много людей обращались к живому Богу по вере в Христа, что производители идолов в городе стали нести серьезные потери (Деян. 19, 23–27). Точный текст проповедей Павла не сохранился, но Лука обобщает их словами Димитрия: «Павел говорит, что делаемые руками человеческими не суть боги» (Деян. 19, 26).
Монотеистическая суть евангелия бросила вызов обывательским суевериям в Листре, интеллектуальной гордыне афинских мудрецов и градоначальников, экономическим интересам ремесленников в Ефесе. Основа методов благовестия, используемых Павлом в обстоятельствах непосредственного общения с язычниками-идолопоклонниками, в отличие от богословского наставления верующих, – прямота и бескомпромиссность, однако, заметно в более мягкой и сдержанной форме, нежели в Рим. 1.
В двух дошедших до нас проповедях (в Листре и в Афинах) Павел представляет Бога, как единственного живого Творца земли и неба (Деян. 13, 15; 17, 24). В обеих проповедях он подчеркивает важность Божьего промысла, благодаря которому мы имеем все необходимое, даже дыхание и жизнь (Деян. 13, 17; 17, 25). В Листре он использует это в качестве подтверждения щедрости Бога, дарующего радость даже язычникам. В Афинах он представляет Божий промысел, как свидетельство желания Бога видеть, что люди ищут его, хотя он недалек от каждого из нас. Павел даже цитирует языческих поэтов в доказательство своей правоты (Деян. 17, 27–28). В обоих городах апостол признает, что в прошлом Бог был терпелив к неведению язычников (Деян. 13, 16; 17, 30). Но одновременно он призывает к решительному отказу от поклонения «сим ложным» богам (Деян. 13, 15), полностью лишенным божественной природы (Деян. 17, 29). Все это соответствует его собственному свидетельству о благовестии в Фессалонике. Он вспоминает, как местные язычники «обратились к Богу от идолов, чтобы служить Богу живому и истинному» (1 Фес. 1, 9). В Афинах он переходит к теме суда, увязывая ее с воскресением Христа (Деян. 17, 31).
Из уст самих ефесских язычников мы узнаем, что, по словам Павла, «делаемые руками человеческими» вовсе не боги (Деян. 19, 26 – вполне ветхозаветный подход к проблеме). Но что особенно интересно, Павел даже не пытался порочить Артемиду / Диану – покровительницу Ефеса. Об этом свидетельствует не сам Павел, а городской блюститель порядка, выступивший в защиту Павла в попытке прекратить беспорядки, учиненные противниками Павла и его друзей: «Эти мужи ни храма Артемидина не обокрали, ни богини вашей не хулили» (Деян. 19, 37). Очевидно, благовестие Павла было исключительно эффективным, но в то же время не имело целью оскорбить слушателей.
Сравнивая богословскую аргументацию Павла, обращенную к христианам, в Рим. 1 с его благовестием язычникам в Книге Деяний, мы наблюдаем заметную разницу в тоне, хотя основополагающая истина, конечно же, остается неизменной.
Послание к Римлянам, написанное для христиан, выделяет тему Божьего гнева. В Книге Деяний проповеди, обращенные к язычникам, подчеркивают щедрость Бога, его заботу и терпение. Обе книги, тем не менее, напоминают читателям о грядущем Божьем суде.
• В Послании идолопоклонство, по сути, изображается как восстание против Бога и замалчивание истины. В Деяниях оно представлено как невежество.
• Послание заостряет внимание на нечестии, порождаемом идолопоклонством. В Деяниях оно названо «ложным».
• В Послании говорится об извращенном мышлении идолопоклонников. Деяния указывают, насколько оно бессмысленно при близком рассмотрении.
• Павел изобличал «лживость» идолопоклонства в глазах своих читателей-христиан, но не хулил Артемиду перед поклонявшимися ей язычниками.
Итак, при столкновении с идолопоклонством Павел изменял тон и стиль проповеди в зависимости от обстоятельств. Однако не следует забывать, что в обоих случаях он строит свою аргументацию на твердом библейском основании, поскольку каждый из вышеупомянутых пунктов, несмотря на разницу уравновешивающих друг друга акцентов, можно соотнести с ветхозаветным обличением идолопоклонства. Важно отметить, что, хотя Павел ни разу не цитирует Ветхий Завет в своем благовестии язычникам (в отличие от его бесед с иудеями в синагогах), в основе содержания его проповеди лежит монотеистическая вера Израиля в живого Бога-Творца.
Люди, пришедшие к вере во Христа из греко-римского политеизма, восприняли монотеистическое библейское мировоззрение. Однако они оставались в окружении идолопоклонничества культуры, в контексте которой были призваны теперь воплощать в жизнь свои христианские убеждения. Каждый день им приходилось принимать нелегкие решения. Основательный, продуманный подход Павла к миссионерскому служению заключался в том, что, не ограничиваясь благовестием и насаждением церквей, он заботился о воспитании зрелых христианских общин, способных рассуждать по-библейски об этических вопросах, с которыми они сталкивались в окружающей их религиозной культуре. Поэтому пасторское наставление церквей в вопросах этики было столь же неотъемлемой частью его миссионерской деятельности, как и его ревностное благовестие, причем не менее обоснованное с богословской точки зрения.
Ярким примером тому служит отрывок 1 Кор. 8 – 10. Как следует христианам относиться к мясу, принесенному в жертву идолам? Коринфяне не нуждались в дополнительном пояснении богословской теории: похоже, в богословии они разбирались неплохо, о чем говорит напоминание Павла в 1 Кор. 8, 4–6. Не шла здесь речь и о благовести, ведь коринфяне уже обратились к вере в Иисуса Христа (1 Кор. 1, 1–9). В данном случае необходимо было пасторское наставление в вопросах этики, поскольку в церкви начались разделения: одни ее члены оказались обижены, тогда как другие вели себя надменно и пренебрежительно.
Мы подробно обсудили этот отрывок, когда искали ответ на вопрос: «представляют ли собой боги и идолы нечто или ничто?», так что нет необходимости повторяться. Стоит вспомнить, однако, что у этой проблемы две грани, и Павел предлагает решение для каждой из них. Обе имеют непосредственное отношение к практическому христианскому подходу к окружавшему церковь идолопоклонству.
С одной стороны, мясо продавалось на обычных рынках. Животных забивали в соответствии с ритуалами жертвоприношения тем или иным богам, а затем мясо попадало на прилавок мясника. Могут ли христиане покупать такое мясо и подавать его на стол, не выражая тем самым одобрения идолопоклонству, имевшему место, прежде чем мясо попало на рынок. «Да, такое мясо можно есть. Богов и идолов в действительности не существует, а мясо – благой дар Бога-Творца и может употребляться в пищу с благодарностью». Единственное исключение составляют случаи, когда наша свобода оскорбляет одного из собравшихся за трапезой. В такой ситуации нам следует воздержаться и проявить заботу о слабой совести ближнего. Любовь выше даже по праву принадлежащей нам свободы. Кроме этого единственного ограничения, «Все, что продается на торгу, ешьте без всякого исследования, для спокойствия совести», – такой простой совет дает Павел своим читателям (1 Кор. 10, 25).
С другой стороны, нельзя забывать и о трапезах, которые устраивались непосредственно в храмах языческих богов и нередко представляли собой общественные мероприятия или публичные встречи, организованные зажиточными горожанами. Такие встречи давали возможность найти богатого покровителя, заключить выгодную сделку и войти в круг коринфской знати. Поскольку они предполагали непосредственное участие в храмовых жертвоприношениях (в отличие от простого похода к торговцу мясом, которое стало всего лишь побочным продуктом жертвоприношения), Павел не поощряет посещение христианами такого рода собраний.
Апостол прекрасно понимал, чем может обернуться для христиан отказ от посещения храмовых сборищ. Он означал не только пренебрежение к городским богам, но и упущенные возможности завести связи и знакомства и, кроме того, ставил под угрозу отношения с покровителями и работодателями. Однако Павел был непреклонен: оставайтесь в стороне. Во-первых, посещение храмовых пиров, даже при условии четкого богословского понимания их пустоты, представляет еще более серьезную угрозу для совести слабого брата, который видит нас «за столом в капище», и сам согрешает против Христа, умершего за него (1 Кор. 8, 10–13). Кроме того, хотя идолы и жертвы ничего не значат в божественном смысле, они могут быть проводниками бесовских сил. Христиане не могут одновременно причащаться тела и крови Христа и участвовать в бесовских сборищах (1 Кор. 10, 14–22). По этой причине на вторую часть вопроса Павел отвечает просто: «убегайте идолослужения». Иными словами, не позволяйте кому-то заподозрить вас в участии в таких собраниях, даже если вы правильно расцениваете их с богословской точки зрения. Оставайтесь в стороне.
Чуткость и деликатность, которые отличают практическое применение Павлом своих богословских идей в области пасторского наставления и этики (то есть миссиологическое применение крайнего монотеизма в контексте преобладающей политеистической культуры), проливают свет на многие важные моменты. Они могут оказаться чрезвычайно полезными для христиан в разном религиозном и культурном окружении, вынужденных выбирать между богословскими убеждениями и общественными устоями.
В странах, где люди поклоняются конкретным языческим богам, христианам необходимо отличать побочные продукты ритуалов, связанных с этими богами, от непосредственного участия в идолослужении. В Индии, например, некоторые христиане считают возможным принимать прасад – подарки в виде сладостей или фруктов от тех, кто недавно отметил день рождения или другое событие жертвоприношением богам дома или на работе. В то же время они отклоняют приглашения участвовать в религиозных церемониях, собирающих людей различных вероисповеданий, поскольку такие собрания так или иначе утверждают реальность существования языческих богов. Другие индийские христиане отказываются и от подарков, не желая ввести в заблуждение «немощного брата».
На Западе боги и идолы принимают менее заметные формы, но проблемы возникают те же самые. Так азартные игры вполне могут считаться одной из форм поклонения богу мамоне, поскольку увлечение ими переходит в болезненную зависимость, которую подпитывает идолослужение. По этой причине большинство христиан отказываются в них участвовать, предпринимать попытки обогащения с помощью азартных игр (например, государственные лотереи) или обращаться за денежными пожертвованиями к организаторам таких лотерей. С другой стороны, если человек, выигравший лотерею, первым предлагает передать деньги церкви или христианскому благотворительному фонду, по мнению некоторых, эти деньги можно принять, не поступаясь принципами, поскольку все богатства мира изначально принадлежат Господу. Принимая такой дар, мы не потворствуем злу, хотя деньги и были получены в ходе азартной игры, так же, как коринфяне не участвовали в идолослужении, покупая на рынке мясо, разделанное в ходе языческого ритуала. Разногласия, возникающие по этому вопросу между христианами на Западе, столь же вероятны, как споры о прасаде среди индийцев.
Можно было бы обсудить и другие примеры практического воплощения пасторских и этических наставлений Павла. Я хотел лишь подчеркнуть: его пасторское общение с новообращенными христианами отличается как от благовестия язычникам, так и от богословских обличений в контексте назидания зрелых христиан. Быть может, нам есть чему поучиться у Павла, когда речь идет об идолослужении в нашем собственном культурном окружении.
Пасторский подход, который мы только что рассматривали, призван помочь Божьему народу, живущему в окружении повсеместно распространенного идолопоклонства. Пророческое предостережение включает в себя разоблачение и осуждение самого идолослужения. Следует отметить, что в Библии оно, как правило, обращено к Божьему народу. В контексте новозаветного благовестия мы находим четкое и однозначное отрицание политеизма, однако в нем полностью отсутствует осуждение конкретных богов и оскорбительные насмешки над идолопоклонниками. В тех немногих отрывках Ветхого Завета, где израильтяне обращаются к язычникам, последние обвиняются в личной и общественной безнравственности, а не в поклонении другим богам (хотя эти два явления напрямую связаны друг с другом). Примером тому может служить составленный Амосом перечень грехов народов, соседствовавших с Израилем (Ам. 1, 1–2, 3). Амос начинает речь о поклонении лжебогам только в Ам. 2, 4, когда разговор заходит об Иуде), а также Ионино обличение Ниневии, в котором осуждаются «злодеяния» и «насилие» жителей этого города, а не их боги (Иона 1, 2; 3, 8). Насмешки Илии над пророками Ваала тоже нельзя расценивать, как издевательство над невежественными язычниками, поскольку многие из них были отступниками от веры в Яхве. Их главное преступление заключалось в том, что они увлекали народ в хаос идолопоклонства.
Но при всем этом никакие выражения и стилистические приемы не бывают лишними или чрезмерно резкими, когда пророческое обличение идолопоклонства обращено непосредственно к самому Божьему народу. Достаточно вспомнить острую полемику Ис. 40–48, Иер. 10 или предостережения Втор. 4. В чем причина столь серьезного неравновесия? Идолопоклонства, разумеется, надлежало избегать, дабы не навлечь на себя гнев и ревность живого Бога: Павел тоже не раз использовал этот аргумент, 1 Кор. 10, 22. Пророки одновременно подчеркивали бессмысленность идолослужения, желая избавить Божий народ от страха перед языческими богами, которые могли показаться могущественнее Яхве. Это очевидно в Ис. 40–48. Теми же мотивами продиктованы слова Иеремии:
Не учитесь путям язычников
и не страшитесь знамений небесных,
которых язычники страшатся…
Они – как обточенный столп,
и не говорят;
их носят,
потому что ходить не могут.
Не бойтесь их,
ибо они не могут причинить зла,
но и добра делать не в силах (Иер. 10, 2.5).
Кроме того, пророки осуждали языческих богов, потому что знали: следовавших за ними израильтян, в конечном итоге, ждало только унижение и разочарование. Предостерегая Божий народ от идолослужения, они тем самым защищали их. Его цена слишком велика – израильтяне поняли это только в изгнании, вспоминая предостережения Иезекииля в прошлом.
В этот перечень отрывков прекрасно вписывается и Рим. 1, 18–32, поскольку гневное обличение Павлом извращенных корней и горьких плодов идолопоклонства продолжает древнюю пророческую традицию. Как и его ветхозаветные предшественники, апостол призывает искупленных взглянуть на идолослужение глазами Бога и признать ужасную истину о том, от чего они были избавлены.
И в этом случае полезным оказывается пример Ефеса. В Книге Деяний сказано, что Павел благовествовал в Ефесе, и множество людей обратились от служения идолам и магии к живому Богу. В процессе насаждения церквей Павел не занимался публичным поношением Артемиды (по свидетельству городских властей). Но позднее в своем послании новообращенным ефесянам, которые оставили культ Артемиды ради веры во Христа, он без колебаний напоминает им о духовной опасности, грозившей им до того, как они обратились к Христу. Они были далеки от Израиля, его Мессии, упования завета и Бога Израиля. Павел с иронией замечает, что ефесяне с их многочисленными богами в действительности были atheou – «без Бога», поскольку не знали и не имели общения с живым и истинным Богом (Еф. 2, 12). Далее он еще раз напоминает, от какой жизни им удалось спастись – жизни, полной того, что он тесно связывает с идолопоклонством в Рим. 1 (тьмы, пустоты, жестокосердия, чувственных наслаждений и т. п. [Еф. 4, 17–19]). Цель Павла отчасти заключалась в том, чтобы напомнить верующим о темном нравственном и духовном невежестве идолопоклонства, предостеречь их от возвращения к нему и призвать к святости, достойной людей, искупленных Богом. Очевидно, Павел гораздо решительнее осуждал идолопоклонство в наставлениях тем, кто был уже от него избавлен, нежели в публичном благовестии среди все еще преданных идолопоклонству язычников.
Какова же миссиологическая значимость пророческого предостережения от идолопоклонства в обоих заветах? Ответ на этот вопрос тоже кроется в правильной оценке миссии Бога и участия в ней его народа. Задуманное Богом благословение народов земли не ограничивается их готовностью оставить своих богов ради поклонения живому Богу (в соответствии с пророческими видениями, напр., в Пс. 95). Необходимо также, чтобы народ Божий хранил чистоту и исключительность своего поклонения живому Богу, противостоял искушению окружавшего их религиозного синкретизма. Все народы должны были увидеть послушный Богу и верный завету Израиль и вознести хвалу и славу Яхве, живому Богу (Втор. 4, 6–8; 28, 9-10). Непокорный Израиль, ходивший «вслед другим богам», подвергал имя Яхве позору и бесчестию, осыпая его грязью богохульства на глазах у язычников (Втор. 29, 24–28; Иез. 36, 16–21). Иными словами, попытки удержать Божий народ от идолопоклонства преследуют куда более глобальные цели, чем их собственное духовное состояние. Речь идет об успехе миссии самого Бога среди народов земли.
Иеремия со свойственной ему яркой образностью запечатлел обе стороны такого восприятия миссии Израиля в одном примере пророческого символизма (Иер. 13, 1-11). Подобно тому, как красивая одежда приносит честь и похвалу тому, кто ее носит, Бог приблизил к себе Израиль, «чтобы они были Моим народом и Моею славою, хвалою и украшением».[147] Теми же словами Бог обещал благословить Израиль среди язычников (Втор. 26, 19). Вся слава, которую народ Божий приобретает своей верностью и послушанием Богу, в конечном итоге, служит к чести и похвале самого Бога. Такова динамика Божьей миссии. Но идолопоклонство Израиля (на него указывается в Иер. 13, 10) превращает их в прекрасную ткань, надолго оставленную в грязи и сырости и уже «ни к чему не годную» (ст. 7. 10). Бог не может терпеть рядом с собой людей, запятнанных скверной идолослужения. Может ли Бог убедить язычников оставить поклонение своим богам, если народ, избранный стать благословением, сам склоняется перед этими богами? Итак, суровые предостережения от греха идолослужения звучат не только во благо Божьего народа, но и, в конечном итоге, во благо всех народов земли. Такова их миссиологическая значимость.
Заключение
Какие же выводы мы можем сделать в этой главе относительно миссиологического аспекта библейского обличения идолопоклонства?
Мы наблюдали парадокс, состоящий в том, что, хотя боги и идолы представляют собой нечто в этом мире, они ничто в сравнении с живым Богом.
Хотя боги и идолы могут служить воплощением или проводниками в мир бесовских сил, окончательный приговор, вынесенный им в Писании, объявляет их изделиями рук человека, плодами нашего падшего мятежного воображения.
Мы убедились, что главный вред идолопоклонства заключается в стирании границы между Богом-Создателем и его творением. Этим оно наносит ущерб творению (в том числе и нам с вами) и умаляет славу Творца.
Поскольку цель миссии Бога – возрождение творения во всей полноте первоначального замысла во славу самого Бога и ради нашего наслаждения благословениями, которые он приготовил для нас, Бог ведет войну со всеми формами идолопоклонства, призывая нас вступить в битву вместе с ним.
Основанный на Библии миссиональный подход к идолослужению помогает разобраться во множестве способов, использованных людьми для создания богов в разнообразии форм, которые принимают эти боги, а также в причинах, побуждающих нас им поклоняться.
Затем необходимо осмыслить всю глубину библейского обличения губительных последствий идолопоклонства с целью правильно оценить его опасность и непримиримую позицию Божьего слова в этом вопросе.
Наконец, мы должны быть внимательны в выборе подходов, соответствующих той или иной ситуации, заимствуя опыт и мудрость апостолов и пророков.
Все эти задачи следует выполнять не только в свете целого ряда библейских отрывков, подобных тем, что мы затронули в этой и предыдущей главе, но и в соответствии с конкретными культурными и религиозными особенностями и их проявлениями в человеческом пристрастии к идолопоклонству. Пророки и апостолы подают нам яркий пример бескомпромиссной проповеди универсальности и трансцендентности Яхве и Христа и одновременно глубокого понимания конкретных местных условий, в которых проходило их служение. Наша миссия должна отличаться тем же.