Я показала ему второй рисунок. На нем тоже был изображен маленький Пятница со связанными за спиной руками и широко открытым ртом; тут, однако, человек с ножом был работорговец, высокий, чернокожий, в бурнусе, а нож имел форму серпа. Позади этого мавра виднелись африканские пальмы.
- Работорговец, - молвила я, показывая на эту фигуру - Человек, который ловит мальчиков и продает их в рабство. Твой язык отрезал работорговец, Пятница? Работорговец или же твой хозяин Крузо?
Но глаза Пятницы оставались отсутствующими, и я пришла в уныние. Кто может утверждать, что он не потерял язык в младенчестве, когда, например, обрезают еврейских мальчиков; а если так, то как может он помнить об этом? Кто докажет, что в Африке нет таких племен, где мужчины немы, а право речи предоставлено женщинам? Почему такое невозможно? Мир гораздо более разнообразен, чем мы себе представляем, - это один из уроков, которые я получила в Баия. Почему не могут существовать, плодиться и процветать такие племена и быть довольными своей судьбой? А если и был на самом деле мавританский работорговец с кривым ножом в руке, то похож ли мой портрет на того мавра, каким его запомнил Пятница? Разве все мавры высоки ростом и носят белые бурнусы? Выть может, мавр приказывал вырезать у пленных языки верному рабу, сморщенному старику в набедренной повязке? «Верно ли воспроизводит этот рисунок человека, который вырезал у тебя язык? - так ли понял Пятница сущность моего вопроса? И если так, то мог ли он не ответить мне отрицательно? И если язык ему вырезал мавр, то, возможно, он был выше или ниже ростом, был одет в черную или синюю одежду, а не белую, был бородат, а не гладко выбрит, держал в руке прямой нож, а не кривой и так далее.
И вот на глазах Пятницы я медленно порвала свои рисунки. Воцарилась тишина. Я впервые заметила, какие длинные пальцы у Пятницы, смотрела, как обхватывают они черенок лопаты.
- Кораблекрушение - великий уравнитель, как и нищета, но мы все же еще не ровня друг другу. - И затем, хотя никакого ответа не последовало и не могло последовать, я дала выход всему, что накопилось у меня в душе. - Я трачу на тебя свою жизнь. Пятница, на тебя и твою дурацкую историю. Я не хочу тебя обидеть, но это правда. Когда я стану старухой, я вспомню эту непростительную трату времени, так сказать, время утраченного времени. Что мы делаем здесь, ты и я, среди этих невозмутимых жителей Ньюингтона, зачем ждем мы человека, который никогда не вернется?
Если бы на месте Пятницы был кто-то другой, то я хотела бы, чтобы он обнял меня и утешил, потому что никогда еще я не чувствовала себя такой несчастной. Но Пятница был недвижим, как статуя. Я не сомневаюсь, что африканцы столь же отзывчивы в чувствах, как и мы. Но противоестественная жизнь, которую он вел в течение многих лет на острове Крузо, ожесточила его сердце, сделала холодным, безразличным, поглощенным только собой, как животное.
1 июня
Как вы легко можете понять, во время владычества судебных приставов соседи сторонились нашего дома. Однако сегодня зашел некий джентльмен, представившийся как мистер Саммерс. Я сочла благоразумным сказать ему, что я новая домоправительница, а Пятница - садовник. Все это прозвучало достаточно правдоподобно, чтобы убедить его, что мы не цыгане, вломившиеся в пустой дом и поселившиеся в нем. Сам дом содержится в чистоте и порядке, чисто даже в библиотеке. Пятница трудится в саду, так что если я и солгала, то не слишком.
Я иной раз задаю себе вопрос, не ждете ли вы с нетерпением в вашем лондонском убежище весточки о том, что жители необитаемого острова наконец исчезли и вы можете; спокойно вернуться домой. Может быть, ваши соглядатаи засматривают в окна, чтобы выяснить, по-прежнему ли мы здесь живем? Может быть, вы сами, изменив внешность, каждый день проходите мимо своего дома? Верно ли, что ваше укрытие находится не в темных аллеях, которые тянутся от Шордича и Уайтчепла, как мы все предполагаем, а в самой этой солнечной деревне? Выть может, мистер Саммерс - ваш лазутчик? А вы обитаете у него в мансарде и в подзорную трубу следите за каждым нашим шагом? Если это так, то вы мне поверите, если я скажу, что наша жизнь здесь все менее и менее отличается от нашего существования на острове Крузо. Иногда я просыпаюсь и не знаю, где нахожусь. Мир состоит из множества островов, сказал однажды Крузо. Слова его с каждым днем кажутся мне все более справедливыми.
Я пишу письма, запечатываю их и бросаю в почтовый ящик. Настанет день, когда нас здесь уже не будет, вы получите их и пробежите глазами. «Было бы хорошо, если б речь шла только о Крузо и Пятнице, - пробурчите вы себе под нос. - Лучше бы обойтись без женщины». Но что бы вы делали без женщины? Разве Крузо явился бы к вам по собственной воле? Разве вы сумели бы выдумать Крузо и Пятницу, остров с песчаными блохами, обезьянами и ящерицами? Думаю, нет. У вас много талантов, но вымысел - не из их числа.
* * *
За домом следит какая-то незнакомка, совсем еще девочка. Она часами простаивает на противоположной стороне улицы и даже не пытается прятаться. Прохожие останавливаются, заговаривают с ней, но она не обращает на них внимания. Я спрашиваю себя: это одна из шпионок судебных приставов или же ее послали вы следить за нами? На ней, несмотря на летнюю жару, серый плащ с капюшоном и корзинка в руках.
Сегодня, на четвертый день ее появления, я подошла к ней.
- Вот письмо для твоих хозяев, - сказала я без обиняков и швырнула письмо ей в корзинку.
Она смотрела на меня с изумлением. Позднее я обнаружила это письмо, его подсунули под запертую дверь. Я адресовала его Уилксу, судебному приставу. Если она служит у него, рассуждала я, она не замедлит его передать. Тогда я связала целую пачку писем, адресованных вам, и снова вышла на улицу.
Дело было к вечеру. Она стояла передо мной неподвижно, как статуя, закутавшись в плащ.
- Когда ты увидишь мистера Фо, пожалуйста, передай ему это, - сказала я и протянула ей пачку писем. Она помотала головой. - Значит, ты его не увидишь? - спросила я. Она снова замотала головой. - Кто же ты? Почему следишь за домом мистера
Фо? - настаивала я, подумав, уж не имею ли я дело с еще одним немым существом.
Она подняла голову.
- Вы не знаете, кто я? - спросила она тихо, и губы ее дрожали.
- Я тебя никогда в жизни не видела, - сказала я,
Лицо ее побледнело.
- Это неправда, - прошептала она, откинула капюшон и, тряхнув головой, распушила свои темно-русые волосы.
- Назови свое имя, быть может, тогда я тебя узнаю.
- Меня зовут Сьюзэн Бартон, - сказала она, и я поняла, что разговариваю с сумасшедшей.
- Почему же ты весь день следить за моим домом, Сьюзэн Бартон? - спросила я, стараясь не повышать голоса.
- Чтобы поговорить с вами, - ответила она.
- А как меня зовут?
- Вас тоже зовут Сьюзэн Бартон.
- Кто же поручил тебе следить за моим домом? Мистер Фо? Мистер Фо хочет, чтобы мы ушли?
- Я не знаю никакого мистера Фо, - сказала она. - Я пришла повидать вас.
- Какое у тебя ко мне дело?
- Разве вы не знаете, - сказала она еле слышным голосом, - разве вы не знаете, чья я дочь?
- Я никогда в жизни тебя не видела, - сказала я. - Чья ты дочь?
Она ничего не ответила на это, но опустила голову, заплакала и замерла в какой-то неловкой позе, прижав к бокам руки. Корзинка стояла у ее ног.
Подумав, что это чье-то брошенное дитя, которое не знает даже своего имени, я обняла ее за плечи, пытаясь хоть как-то утешить. Но как только я к ней прикоснулась, она внезапно рухнула на колени, обняла меня и разразилась душераздирающими рыданиями.
- Что с тобой, дитя мое? - сказала я, пытаясь высвободиться из ее рук.
- Вы меня не узнаёте, вы меня не узнаёте! - восклицала она.
- Верно, я тебя не узнаю, но я знаю твое имя, ты мне сказала, Сьюзэн Бартон, точно такое же, как у меня.
От этих слов она еще пуще разрыдалась.
- Вы меня забыли!
- Я тебя не могла забыть, потому что никогда тебя не знала. Но теперь вставай и вытри слезы.
Она позволила мне ее поднять, взяла мой платок, вытерла глаза и высморкалась. Я подумала: что за плаксивая дуреха!
- Теперь скажи мне, - молвила я, - откуда ты знаешь мое имя? (Дело в том, что мистеру Саммерсу я представилась просто как новая домоправительница; никто в Ньюингтоне не знает, как меня зовут.)
- Я следовала за вами повсюду, - сказала девочка.
- Повсюду? - спросила я, улыбнувшись.
- Повсюду, - ответила она.
- Я знаю такое место, где ты не могла быть, - сказала я.
- Я следовала за вами повсюду, - настаивала ока.
- Вы плавала со мной через океан? - спросила я.
- Я знаю про остров, - сказала она. Это прозвучало как пощечина.
- Ты ничего не знаешь про остров, - отрезала я.
- И про Баия я знаю. Я знаю, что вы искали меня.
Этими словами она выдала источник всех своих сведений. Сгорая от возмущения ею и вами, я повернулась на пятках и захлопнула за собой дверь. Еще час простояла она на своем посту и исчезла, когда наступил вечер.
Кто она такая и зачем вы ее ко мне подсылаете? Может, вы подаете знак, что живы? Она не моя дочь. Вы думаете, что женщины бросают детей и забывают их, как змеи, откладывающие яйца? Только мужчине могла прийти в голову такая глупость. Если вы хотите, чтобы я освободила дом, только скажите, и я тотчас исчезну. Зачем посылать ребенка в старушечьем платье, ребенка с круглым личиком, крошечным круглым ртом и историей о пропавшей матери? Скорее уж это ваша дочь, нежели моя.
***
Пивовар. Она утверждает, что ее отец был пивовар. Что она родилась в Дептфорде в мае 1702 года. Что я ее мать. Мы сидим в вашей гостиной, и я пытаюсь ей объяснить, что никогда не жила в Дептфорде, никогда не знала никакого пивовара; верно, дочь у меня есть, но она пропала, и это не она. Она ласково качает головой и снова начинает рассказ про пивовара Джорджа Льюиса, моего мужа.