[148]. Можно только пожалеть, что рецензия Сомервилла прозвучала одиноко среди десятков других апологетических отзывов.
Для выяснения предвзятого характера "изысканий" Кона много дает также их сравнение с работой Фредерика Шумана "Россия после 1917 года"[149].
Американский буржуазный историк Фредерик Шуман — коллега Ганса Кона. Он, как можно полагать, религиозно настроенный человек и вне всякого сомнения убежденный противник коммунизма. Совершенно очевидна зависимость Шумана от догм буржуазной историографии. Шуман разделяет, по существу, традиционную концепцию "вестернизации" России, повторяя традиционные фразы о "западном ветре", "забросившем в эту мрачную землю дикие семена, из которых произросли странные цветы и необычайные плоды". Он нередко пытается вывести основы внутренней и внешней политики большевиков из "русского мессианизма", "славянофильских" и даже "монголо-византийских" традиций. Авторитетом в вопросах "преемственности" старой и новой России, этой страны "комиссаров и царей", служит для него не кто иной, как Ганс Коп. Шуман — автор одной из многих хвалебных рецензий на коновскую "Идею национализма". Подобно другим буржуазным авторам Шуман повторяет в своей книге веховские басни о "диалектике экстремизма", якобы уподобившей русских революционеров своим врагам. Он также уверяет, что по принципам, "рекомендованным Нечаевым", строилась партия большевиков (хотя сам же в отличие от Кона именует нечаевщину "карикатурой" на русских революционеров). И для Шумана марксизм — это "догма" и т. д. и т. п. Но, несмотря на десятки пунктов соприкосновения, между двумя историками — Шуманом и Коном есть очень и очень существенные различия.
Изыскания Кона призваны "доказать" невозможность компромисса между "либеральным" Западом и "тоталитарным" Востоком, неизбежность и вечность если не горячей, то хотя бы "холодной войны", вытекающей, как он уверяет, из самой "природы коммунизма"[150]. Обратное доказывает Фредерик Шуман. "Эта книга, — заявляет он о своей работе, — исходит из того, что между двумя половинами (или тремя третями) расколотого мира желательны, необходимы и возможны мирные отношения, если мы не хотим, чтобы война уничтожила нас всех… Если это подтвердится, многообещающие перспективы откроются перед нами на путях созидательного соревнования, не в производстве орудий смерти, а в производстве жизненных средств. Я пишу в надежде, что это историческое исследование будет содействовать конструктивному использованию открывающихся в будущем перспектив". "Пришло время мира", — таким эпилогом венчает свою книгу Ф. Шуман[151].
Изыскания Ганса Кона сводятся только и исключительно к повторению традиционных буржуазных догм, они ставят целью скрыть или подогнать к этим догмам противоречащие им исторические факты. Фредерик Шуман в отличие от Кона пытается объективно разобраться в фактах русской истории. Это стремление к объективности заставляет Шумана на каждом шагу противоречить разделяемым им предвзятым взглядам: характеризовать, например, советское общество, "как мозаику парадоксов" и в то же время ставить его во многих отношениях выше так называемого западного мира. В "тоталитарной" России Шуман обнаруживает и огромные достижения в области социального прогресса, и более здравую, чем на Западе, внешнюю политику. В то же время "свободный" Запад нередко характеризуется им как "деградирующее" общество, погрузившееся уже к началу второй мировой войны в "зловонное болото безответственности, варварства, самоубийственного безумства"[152].
Стремление Фр. Шумана разобраться в объективных фактах истории СССР заставляет нас обратиться к его свидетельству по ряду вопросов, извращенных Гансом Коном.
Согласно Кону, Октябрьская революция была "навязана" народу кучкой "бланкистов-большевиков", ее содержание свелось к борьбе против "западных" идеалов, ее основным методом было физическое уничтожение своих противников, кровавый террор. Ф. Шуман, при всей его непоследовательности, разоблачает эту ложь. Не "антизападная" пропаганда большевиков, а расхождение интересов правящих буржуазных партий с интересами народа лежало, согласно Шуману, в основе развития и углубления революционного процесса в России в период от Февраля до Октября 1917 г. Как "либеральные" кадеты, так и связанные с ними реакционеры, свидетельствует Шуман, "чем дальше, тем больше слабели и дискредитировали себя, в результате того что их планы на будущее существенно расходились с надеждами большинства крестьян, рабочих и солдат. Простые люди на улицах городов, в деревнях и траншеях были все в той или иной мере "социалистами", и все они жаждали мира"[153]. Большевики, как доказывает, опираясь на факты, Шуман, не только не занимались подготовкой "бланкистских" заговоров, но, напротив, считали, что власть может перейти в руки пролетариата только тогда, когда Советы, пользующиеся "массовой поддержкой", увидят целесообразность и необходимость взять на себя управление. Они начали подготовку к вооруженному восстанию только тогда, когда власть фактически перешла "в руки реакционной военной верхушки и бонапартистов", когда "Временное правительство буквально не имело защитников". Установка на возможно более мирные и безболезненные формы социального переворота была, по свидетельству Шумана, одной из главных особенностей проведения социалистической революции в России. "Поражало отсутствие кровопролития, поджогов, террора. Советская Россия родилась, а Временное правительство умерло в спокойной обстановке, без всяких потрясений… Во всяком случае, вопреки мнению, вскоре распространившемуся на Западе, Советское правительство в период между ноябрем 1917 и июнем 1918 г. утвердилось и проводило свою программу, реже прибегая к насилию и с гораздо меньшим числом жертв, чем любой другой революционный режим в истории человечества… Твердо решив обобществить все средства производства, Ленин не имел намерений лишать имущие классы свободы или жизни, пока оставалась надежда заручиться их поддержкой. Партия стремилась убедить банкиров, промышленников, чиновников, инженеров и даже помещиков — всех, кто осуществлял управленческие функции в старом обществе, стать платными чиновниками при новом строе…"[154]
Согласно Гансу Кону, либеральный Запад в эпоху революционных потрясений в России был более всего озабочен насаждением в этой стране "демократического порядка", "западных свобод"; интервенция союзников ограничивалась исключительно задачами воссоздания "второго фронта"; вся вина за конфликт Запада и Востока лежит исключительно на "нетерпимых", антизападниках-большевиках. Совсем иначе рисует главные этапы развития отношений России и "Запада" за 40 лет Советской власти Фредерик Шуман:
1) Февраль — Октябрь 1917 года. Полное непонимание правителями Запада происходящего в России. Жалкие денежные подачки Временному правительству, "проповеди в защиту добродетели и восхваление союзнического единства", наконец, прямые требования "более энергично вести войну" при отказе поставить вопрос о пересмотре ее целей. Постоянное вмешательство во внутренние дела страны: требования "принять более жестокие меры против большевистских вождей", попытки примирить Керенского с Корниловым, содействие бегству Керенского из революционного Петрограда в дни Октября и т. п.
2) Ноябрь 1917–1920 гг. Уклончивые обращения представителей официальной Америки к большевикам и одновременная организация интервенции стран Антанты в Россию. Безудержная клеветническая кампания против Советской власти, начатая прессой и политическими руководителями "свободного Запада". Попытки опереться на самые реакционные, обреченные историей силы внутри России, сулившие фашистско-монархический режим. "Вооруженное насилие 1918 года… — свидетельствует Шуман, — было вызвано решением политических руководителей Запада прибегнуть к блокаде, вторжению и интервенции в надежде "удушить в колыбели", как выразился впоследствии Черчилль, угрозу коммунизма, впервые пришедшего к власти в одной из великих держав"[155].
Правда, возлагая на Запад ответственность за развязывание гражданской войны в России и вооруженное вмешательство в русские дела, Шуман вместе с тем пытается найти если не оправдание, то хотя бы объяснение таким действиям в том, что "угроза коммунизма" была реальной, а не вымышленной. "Революционный марксизм, — пишет он, — еще в 1847 году объявил войну "всем буржуазным правительствам", а Ленин и его товарищи в ходе мировой войны и после Октября "обращались к пролетариату с призывами уничтожить все капиталистические режимы". Но в данном случае Шуман смешивает две разные вещи: непримиримость социального конфликта между капитализмом и коммунизмом, с другой стороны — вооруженное вмешательство одних государств в дела других государств. Коммунисты никогда не скрывали, что капитализм — строй, принесший человечеству чудовищные кровопролитные войны, порабощение и нищету сотен миллионов людей, ходом самой истории осужден на гибель и рано или поздно умрет. Но коммунисты считают, что революция — внутреннее дело народов каждой страны, они выступают против "экспорта революций", их "подталкивания", они с самых первых дней Советской власти стоят за мирное сосуществование государств с различными социально-политическими системами, за невмешательство в дела других стран.
Интересно, однако, что Шуман понимает, что белые армии, снабженные "либеральным" Западом и брошенные против русского народа, "по своему образу мыслей и по своим делам были предвестниками "фашизма" грядущих времен и потому были разбиты"