Антон почти не лукавил: жене и правда не изменял, а то, что случалось до свадьбы, не считается.
Слушая, женщина во все глаза глядела на собеседника. Наверное, пыталась угадать – врет или нет.
Наконец протянула руку:
– Зоя.
Антон улыбнулся, представился, мягко принял теплую ладошку, несильно стиснул, но сразу не отпустил, а, вкладывая в это определенный смысл, придержал. Зоя явно прочла его посыл, лукаво улыбнулась и ответно сжала его руку.
Горячая истома, зародившись внизу живота, разлилась по телу Антона, и он, как бы невзначай, закинул ногу на ногу. Брюки великодушно собрались складками и укрыли его возбуждение.
– Зоя, а как насчет хорошей музыки послушать? Имею Шульженко, Утесова… Джазовый оркестр Цфасмана. Есть шикозные заграничные джаз-банды.
– Ой, а Козин есть? За «Утро» прям все бы отдала!
Антон усмехнулся двусмысленности такого заявления, глянул по сторонам и, понизив заговорщицки голос, пообещал:
– Ну, если прям все-все… Думаю, и Козина найдем.
Затем поднялся, шутливо скрутил руку кренделем. Зоя крепко за нее ухватилась, рывком встала, и они направились к прорехе в решетке.
Увлеченные беседой и друг другом, они не обратили внимания, что за их спиной разыгралась странная картина: все воробьи разом, словно по команде, ринулись вниз. Их маленькие клювы и когти метили в ворону. Первые удары та приняла безучастно, но вскоре до ее затуманенного мозга дошло: убивают! – и она тяжко заворочалась, завертела крупной своей головой.
Будь тому свидетель, решил бы, что птицы обезумели. Воробьи, расшвыривая по сторонам перья, пух, клочья шкуры и мяса, с неистовым остервенением рвали бедную ворону. И что самое странное, ни одна из сторон, ни атакующая, ни защищающаяся, не издавала ни звука.
И еще одну странность отметил бы наблюдатель: ворона для защиты не использовала ни клюв, ни когти – из ее пасти выстреливало нечто слишком длинное и узкое для языка, влажно блестящее, игольчато-острое на конце. Причем орудие это казалось вполне действенным: вскоре несколько воробьев замерли без движения, а другие, хоть и не имея видимых признаков повреждений, судорожно трепыхались в стороне.
Но, как бы то ни было, воробьи имели численный перевес и от вороны оставалось все меньше.
Но предсказуемую развязку нарушило появление еще одного действующего лица.
Сквозь решетку, со стороны проспекта, просочился огромный кот.
Огромный, дикий, настоящий уличный разбойник. Абсолютно черный, весь в отметинах и шрамах, одно ухо надорвано.
Пытаясь разобраться в происходящем, кот ненадолго замер, потом с громким мявом ринулся в гущу сражения. Как ни странно, но воробьи, только что бесстрашно атаковавшие ворону, с новым врагом связываться не стали, а, негодующе вопя, снялись с места сражения и вновь расселись на ближних деревьях.
Кот, победно ворча, взялся пировать. Сожрав пару воробьев, принялся за ворону. Но тут случилась заминка. Птичья шея влажно хрустнула, но голова, как ей было бы должно, не отделилась от растерзанной тушки. Сопротивляясь неизбежному, возле друг друга их удерживала толстая темно-зеленая нить. Судя по тому, сколько у здоровенного котяры ушло сил и времени, чтобы справиться с ней, нить оказалась довольно прочной. Наконец она лопнула ровно посредине. Одна ее половина мгновенно втянулась в воронью голову, вторая – в тушку. Кот, довольно урча и подрагивая хвостом, захрустел добычей. Вскоре наступил черед остального, но тут черный бандит повел себя довольно странно. Вместо продолжения пиршества, он сначала надолго замер, потом его хвост, до этого стоявший дыбом, закрутился немыслимым образом, и кот начал яростно чесать задней лапой за ухом. Причем взялся он за это, не устроив зад на земле, а, против кошачьих повадок, стоя!
Но самым странным, а скорее – страшным, стало то, что чесался он, не втянув когтей, так что во все стороны летели кусочки мяса и шерсти. Мелкие алые брызги орошали пожухлую траву. Обнажилась розовая, в потеках крови, кость, по щеке потекли остатки глаза, но зверь, словно не чувствуя боли, продолжал сдирать с себя плоть. А хвост тем временем жил и вовсе отдельной жизнью: бескостно изгибался, скручивался в причудливые узлы и петли, змеей струился по земле, явно намереваясь сбежать от ставшего вдруг странным хозяина. Вскоре вся левая половина его головы лишилась шкуры, от уха остался жалкий обрывок, вытекший глаз смешался с ошметками мышц и кожи.
Наконец, видимо удовлетворенный результатом, он встряхнулся и вернулся к останкам вороны…
Воробьи разом, словно по команде, сорвались вниз…
Гортанные всхлипы, пот на горячей коже, крепкое и в то же время отзывчивое женское тело в его объятиях…
Зоя оказалась страстной, умелой и ненасытной любовницей.
Антон, уже изрядно уставший, чувствовал некоторое беспокойство – в последний раз он довел дело до конца чисто на мужском самолюбии. И если не дать себе отдыха – запросто может выйти конфуз.
Сейчас Зоя лежала на животе и вроде спала. Антон скользнул равнодушным взглядом по едва видимым в темноте ягодицам, гладким и упругим, тяжело вздохнул и медленно, боясь разбудить новый вулкан страсти, повернулся на бок. Веки его сонно смежились…
– Ах, Тошка! Ах, подлец! Ты что же творишь?!
Лицо отца, обычно добродушное, улыбчивое, искажено гневом, брови насуплены, в руках ремень, глаза мечут молнии.
Антон замер, рука потянулась к затылку – почесать…
Хоть убей, но никакой проказы за собой не вспоминалось. Да и возраст давно не тот, когда ремнем воспитывают. Поэтому возмущение вышло неподдельным:
– Батя, ты сдурел? Ты того… Ремень-то положь. Мне ж не пять лет.
Взгляд отца потускнел, пополз вниз, медленно одолел всю долгую Антонову фигуру, несколько шагов пола между ними, зацепился за узловатые ладони, сжимавшие потертую кожаную ленту…
– Сынок…
Теперь голос отца звучал глухо, словно из-под земли. Всегда смуглое лицо понемногу одевалось мертвенной бледностью.
– Ты уж поберегись… А то мы… Чую… Против нее… Не сдюжим…
Отец говорил все медленнее, слова падали тяжелыми сырыми комьями. Под конец он и вовсе стоял боком, почти спиной, смотрел исподлобья, виновато-устало, словно прощаясь. Еще миг – и шагнет прочь, в сгустившийся у стены сумрак. На этот раз навсегда…
Антон вдруг вспомнил. Сердце заколотилось пойманной птицей, во рту разом пересохло…
– Батя… – Слова давались с великим трудом. – Родненький… Ты же помер…
Отец тяжело повернулся, как-то разом стал выше и шире, навис над Антоном, глаза его выпучились, нос сплющился и раздался вширь, челюсти выперли далеко вперед, лицо покрылось коростой, что спустя миг стала крупной чешуей. Из безгубого рта пахнуло разворошенной землей и вырвалось свистящее шипение:
– Берегиссссс…
Антон сидел на сбитых простынях и слепо таращился в темноту. Вынырнув из страшного сна, он тем не менее не избавился от последнего, что там было: шипение продолжало терзать слух. Правда оно звучало теперь намного ниже тоном, уже мало походило на змеиное, и в него вплеталось бубнение невнятных голосов. Слов было не разобрать, но в них чувствовалась одновременно и угроза, и мольба неведомым богам.
Спустя время Антон настолько вернулся в реальность, что наконец-то понял: звук доносится слева, из угла, где стоял радиоприемник. В кромешной тьме, вытянув вперед руки, торопливо зашлепал босыми ногами по остывшему полу. На ощупь добравшись до стола, по памяти сунулся к приемнику – закрутить звук. Но того на привычном месте почему-то не оказалось. Продолжая шарить руками в темноте, Антон наконец коснулся лакированного корпуса. Повел рукой вправо – к регулятору громкости…
И в тот же миг почувствовал, что приемник от него отодвинулся. Все еще под впечатлением от недавнего кошмара, Антон отпрянул, зябко передернул плечами и, напряженно слушая темноту, замер. Оглушительный треск буквально подбросил Антона вверх, и он одним прыжком оказался у двери. Яркий свет лампы ударил по глазам, заставил на миг зажмуриться. Антон готов был поклясться, что, перед тем как глаза его закрылись, ему померещилось какое-то движение в углу, в котором стоял злосчастный приемник. Что-то похожее на змею втянулось в густую тень, отбрасываемую столом.
Время шло, а Антон продолжал пребывать в нерешительности: проверить увиденное, конечно, стоило, но вдруг ему не показалось и там в самом деле змея?
Внезапно он вспомнил о Зое и обернулся.
Та, руками подтянув колени к подбородку, сидела на сбитых простынях. Во взгляде довольно разнообразные чувства: недоумение, насмешка, укор…
– Что, радио разгрохал?
Антон, понимая, что выглядит не лучшим образом, смущенно хмыкнул, поскреб затылок, снова посмотрел в злосчастный угол и, плохо справляясь с дрожью в голосе, буркнул:
– Да, чертова музыка… Сама собой включилась…
Долго думал: говорить – не говорить, – но потом мысленно махнул рукой и, не глядя на Зою, осторожно подошел к ящику с инструментами, вытащил большой нож для мяса. Покрепче ухватившись за столешницу, напрягся и мощным рывком вытянул стол из угла.
Пусто.
Антон смущенно хмыкнул и, пожав плечами, направился к постели.
Зоя насмешливо прищурилась:
– А свет?
Не желая выглядеть еще большим трусом в глазах женщины, Антон щелкнул выключателем. Торопливо дошел до кровати. Лег.
Зоя пристроилась рядом, крепко обняла, прижалась всем телом так, словно боялась потерять даже каплю его тепла. Горячая ладошка поползла по груди, вниз по животу…
Антон снова почувствовал желание и подался навстречу…
Хорошо, что он не видел в темноте, иначе немало удивился бы кривой ухмылке, что изогнула полные Зоины губы.
Губы цвета спелой вишни…
Бабье лето умирало.
С ним, казалось, умирал и мир. Привычный мир, что окружал Антона долгие годы.
Морось, висевшая в воздухе, оседала на стеклах, неторопливо собиралась в капли, что также неторопливо ползли вниз. Дорожки, проедаемые ими в пленке из сородичей, еще не решившихся повторить их судьбу, представлялись Антону чем-то ненужным и инородным в этом бледном туманном мареве.