Мышцы на чудовищной морде напряглись, челюсти под хруст костей обхватили голову водовоза еще плотнее. Тварь по-собачьи дернул башкой, и обезглавленное тело, заливая все вокруг кровью, кулем плюхнулось на мостовую.
Неимоверным напряжением всех сил одолев оцепенение, Антон очень медленно открыл дверцу машины, с трудом забрался вовнутрь, выжал сцепление и повернул ключ. Стартер сипло закряхтел, однако двигатель молчал. Вторая попытка… И опять безуспешно.
Пересилив страх, Антон поднял взгляд и увидел, что лошадь флегматично дожевывает остатки водовозовой головы. Глаза ее, пугающе пустые, оценивающе вперились в Антона.
А двигатель все никак не хотел заводиться.
Терзая стартер, Антон увидел: жуткая кляча, мерно работая челюстями, переступила копытами, судорожно встряхнулась и пошла в его сторону. Недоуздок натянулся, уродливую башку повело назад. Лошадь, словно отмахиваясь от гнуса, дернула головой, губы лопнули под напором удил, но железо уперлось в кость и спустя миг ремень порвался. Мерзкая скотина фыркнула и, мерно цокая подковами, продолжила неторопливо надвигаться на Антона.
Антон снова повернул ключ…
И двигатель ожил! Машина, наконец-то выказав готовность двигаться, мелко задрожала!
В этот момент в дверях лаборатории показался Каратыгин. Антон, не спуская глаз с приближающейся твари, торопливо распахнул дверь и, едва дождавшись, когда управляющий сядет в машину, рванул с места.
В первый миг Антон хотел ударить чудовище мощным бампером, но здравая мысль, что машина может опять заглохнуть, заставила крутнуть баранку влево, и твердый край бампера промелькнул в полуметре от лошадиной ноги.
Павел Осипович недовольно проворчал:
– На пожар гонишь?
Антон, все еще не отошедший от увиденного, долго молчал, потом выдавил:
– Павел Осипович… Там… лошадь…
Каратыгин, удивленный полным обращением и странно звучащим голосом Антона, вскинул голову.
Антон, под внимательным взглядом начальства, словно перед прыжком в воду, набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:
– Там лошадь водовоза сожрала.
Павел Осипович крякнул, но не удивленно, а скорее с досадой. Помолчав, спросил:
– Кто-то еще там был? Кто-то еще это видел?
Теперь настала очередь удивиться Антону:
– Так вы знаете?
Каратыгин потер переносицу, подумал немного, но все же ответил:
– Ну, не именно про эту лошадь…
Антон ударил по тормозам и безголосо крикнул:
– Палосич, да что ж это?!.
Тот остановил знаком:
– Ты, паря, нишкни! Не время щас голосить… Тут это…
Павел Осипович надолго умолк, отрешенно глядя на дорогу, на ощупь достал портсигар, закурил. Антон молчал. Понимал, вот именно сейчас произойдет что-то важное, настолько важное, что сродни… Тут его воображение пасовало, но все равно он понимал, что еще немного – и начальник скажет такое, после чего «хоть ложись, да помирай».
Но Павел Осипович молчал. Курил и молчал.
Длинный столбик позабытого пепла торчал из мундштука.
Наконец, когда Антон потерял счет времени, он очнулся, поймал взгляд Антона и начал:
– В общем, Тошка, дело – швах! Думаешь, чего нас вызывали? Да вот за такими «лошадьми» и вызывали. Не только здесь, а и по всей стране… – Он запнулся, но тут же продолжил: – Да что там манерничать! Скажу как есть… По всей стране такая же дерьмовая петрушка происходит! Да не один-два случая, которые и замолчать бы можно, а сотни, тысячи, если не десятки тысяч! И это еще, учти, не каждый видок в органы идет – психическим прослыть желающих не густо… Ты ж вон тоже про свою лошадь-людоеда не сильно рвался рассказать…
Антон кивнул: ему стоило немалых сил рассказать о жутком происшествии, да и осмелился лишь потому, что Павел Осипович чуть ли не отец родной.
Тот тем временем продолжал:
– И идут нынче все наши антипоповские агитки коту под хвост. Да и как им не пойти, если то тут, то там происходит такое, чего раньше и в страшном сне не виделось… Скажем, под Воронежем куры трех быков, десяток собак и двух пьяных сожрали… В Харькове голуби на прохожих напали, нескольких в клочья изодрали. Так потом те, кого не совсем на куски разнесли, встали и на других граждан кидаться начали. Милиция применила по ним оружие и всех, на ком отметины нашли, заперли в карантин. Вот только, судя по сводкам, не всех отловили… В Тамбове целый барак пустым обнаружили. Говорят – кошки… И такие вести отовсюду.
Не прекращая рассказ, Каратыгин снова закурил. Его руки заметно потряхивало.
– Всякие сектанты активность проявляют. Скопцы вон из каких-то дыр полезли… Другие… Много новых появилось. На площадях пророчествуют. Конец света да приход темных времен объявляют. Церквы жгут. Все это пока больше по медвежьим углам, но этой плесени только волю дай – везде расползется. Участились случаи сумасшествий. Причем буйных: люди накладывают руки на себя, на родных и близких. Не щадят ни стариков, ни детей. Сыновья режут матерей, деды травят внуков…
Антон, под впечатлением от рассказа, внимательно смотрел на прохожих. Глаза сами собой искали признаки тех ужасов, о которых только что услышал.
– А еще началась настоящая эпидемия «выпитых». В разных местах находят мертвых. Люди с виду не тронуты, но выглядят древними стариками. Хотя те, что их опознавали, видели их молодыми и здоровыми всего-то за несколько дней до того. И, что самое странное, происходит это лишь с парнями. Ни зрелые мужики, ни женский пол в сводках по таким происшествиям не проходят…
Каратыгин вдруг умолк, чуть сдвинулся и, пристально глядя на Антона, левую руку положил на ручку двери, правую – за отворот пальто. Антон движения не заметил. Отрешенно глядя в зеркало заднего вида, он примеривал рассказ о «выпитых» на себя и Зою. Выходило довольно похоже.
Внезапно сдавило сердце. В затылке кольнуло, словно вбили гвоздь. В ушах раздался хлопок. Мир перед глазами поплыл, начал тускнеть…
Очнулся Антон от резкого запаха.
Нашатырь… – отрешенно подумал он и открыл глаза.
Нисколько не удивившись, встретил взгляд Павла Осиповича. В нем читались облегчение и гаснущие остатки тревоги.
– За… что?..
Слова давались не просто, и Антон решил беречь силы.
– За то, – передразнил Павел Осипович, по-отечески тепло усмехнулся и пояснил: – Скажи спасибо, что я догадался, да и товарищи из Москвы снабдили кой-какими игрушками. Теперь жить будешь.
Покачав тяжелой головой, добавил:
– Вот скажи кто еще пару недель назад, что мне, коммунисту с шестнадцатого года, красному командиру и атеисту, придется бесов из людей изгонять – рассмеялся бы в лицо да карету «Скорой помощи» из психиатрической вызвал. А теперь вон как все обернулось. Ну, пришел в себя? Можешь рассказать, как в это вляпался?
Антон прислушался к себе. Муть из головы ушла, исчезла сосущая пустота за грудиной, суставы еще крутило, но тоже понемногу отпускало.
Начав со знакомства в сквере, Антон рассказал обо всем, что произошло до сегодняшнего дня.
Павел Осипович слушал внимательно, кивал своим мыслям, одну за одной курил папиросы. Когда Антон иссяк, он долго молчал, потом вынул из внутреннего кармана пальто странную вещицу. Хитрое переплетение желтых и серебристых нитей, размером в пол-ладони, заключенное в пятиконечную звезду. В центре узора серп и молот, искаженные почти до неузнаваемости. Все это пришпилено к полированной деревянной плашке.
– Вот. Держи. Сейчас поедем к чекистам, пусть ловят твою пассию. Не забоишься нам помочь?
Антон принял почти невесомую штуковину. Первые секунды ладони ощутимо покалывало, но вскоре неприятные ощущения прошли и появилось чувство защищенности.
– Что это?
– Амулет. От таких вот… Сосух.
– А как же вы?
– Ты, Тошка, в другой раз внимательней слушай. Сказано же: только молодых пьют.
Стук в дверь ударил по нервам. Сердце вторило ему тревожной дробью.
– Входи! – Голос не слушался Антона, в нем явно читалось напряжение.
Зоя впорхнула в комнату, захлопнула за собой дверь и повернулась. Сделала шаг к Антону и словно натолкнулась на невидимую стену. Улыбка погасла, ее сменило плохо скрываемое раздражение. Уголки губ зло опустились, и Зоя сквозь зубы прошипела:
– Что это?
Вместо ответа Антон поднял перед собой амулет. В другой руке – мощный «тэтэ», выданный чекистами.
Женщина взвыла.
Сквозь низкое рычание прорвалось:
– О, Великая Мать Шаб-Ниггурат! Темная Коза с тысячью отпрысков! Взываю к тебе!..
Облик ее начал меняться. С треском разорвав юбку, вздулся живот. Поползла по швам блузка, полосами съехала с обвисших до пупка дряблыми мешками грудей. Кожа по всему телу пошла складками, словно ее сняли с кого-то чуть не вдвое большего, резко пошла трупной синевой…
Антон попятился и, не дожидаясь дальнейших превращений, поднял пистолет.
Временами у меня складывается ощущение, что я начинаю забывать, как меня зовут. Вот и эти заметки я пока не стал никак подписывать, собственное имя выглядит надуманным и ненужным перед всем, что творится вокруг. Раньше хотя бы приходил приставленный ко мне младший архивист, уважительно произносил неудобную русскую фамилию.
Но в последнее время я его почти не вижу. Да и сам все реже выхожу за порог кабинета. В хранилище лучше записываться на ночь, когда никого нет, а кафе и другими университетскими службами я почти не пользуюсь, нет времени. Если дело увлекает, начисто забываешь об удобствах и естестве. Мои же многочисленные респонденты по-прежнему обращаются «дорогой сэр» и никак иначе. Как будто я – такой же безымянный и безликий, как один из тех, кто пришел в наш мир и остался в нем навсегда.
Я слышал о Независимой Сибири еще в детстве, невероятную и пугающую историю о рядовом бойце, что волею Древних стал сердцем изменений в этой негостеприимной земле. Он получил великую силу, великую власть – и великое же проклятие.
Где сейчас тот красноармеец, точка приложения эзотерических сил большевиков, нацистов и северных шаманов? Кто знает… В Независимую Сибирь почти не пускают посторонних, прекрасный оазис в вечной мерзлоте бдительно охраняет свои секреты.