Неспешный электробус сдал полномочия пассажирскому лифту. Тот в свою очередь доставил журналистов на самый нижний, шестой уровень города, где они пересели на пневмопоезд. Там, коротая время за бокалом виски со льдом, из разговоров коллег Зареченский узнал, что везут их за пределы купола, в загадочное Рудоуправление, стоящее на «Маяке», старейшем руднике страны. Под землей, когда за окнами замелькали гладкие округлые стены, скорость показалась Роберту запредельно фантастической. По-видимому, таковой она и была. Когда поезд плавно прибыл к месту назначения, лед все еще призывно позвякивал в бокале Зареченского.
По прибытии Мартынов принялся делить подопечных на неравные группы. Четверых на «Таймырский» рудник, самый глубокий в Европе. Еще четверых – на передовик производства, «Заполярный». Сразу шесть корреспондентов и три фотографа отправились на «Рудник имени Макара Смаги», названный в честь духовного и светского лидера молодого государства. Группы в сопровождении подчиненных Мартынова (каждый в должности не ниже майора) пересаживались на закрытые вагонетки и отправлялись дальше. Постепенно на платформе Рудоуправления остался лишь плотный бородатый очкарик-фотограф (кажется, из «Труда»), светящаяся нездоровым весельем Иоланта Белых, да сам Роберт.
– Мой генерал, я, конечно, ценю ваше общество… – Белых кокетливо изогнула брови. – Но, может, вы и мне дадите стройного мальчика-военного? Ну, для сопровождения?
– Вас буду сопровождать лично я, – поморщился Мартынов. – Ехать никуда не придется. Мы с вами идем на «Маяк».
Гулкими полутемными коридорами они проследовали в глубь Рудоуправления. В бессистемном нагромождении лестниц, переходов и галерей, без провожатого немудрено было заблудиться. Иногда на пути вырастал пост охраны, однако «крысиный» значок Мартынова работал как универсальный пропуск. В раздевалке у них изъяли все личные вещи, выдав взамен налобные фонари с тяжеленными громоздкими аккумуляторами, пластмассовые каски, кирзовые сапоги и серые робы на размер больше. Потом они шли следом за полковником, раскидывая дробное эхо по пустым коридорам, втискивались в лифт под шутки и смех ехавших на смену горняков и бесконечно долго спускались вниз, до девятисотого горизонта.
Лязгая и дребезжа, лифт потянулся обратно наверх. Рабочие привычно побрели рассаживаться в узкие вагонетки, похожие на карнавальный детский поезд, только грязный и местами проржавевший. С громким щелчком сработала вспышка: бородатый фотограф сделал первый подземный кадр. Началась рутинная работа под километровой толщей земли, камня, льда и отработанной породы.
– Мы с вами пойдем пешком, – под грохот тронувшегося состава возвестил Мартынов. – Здесь очень много мест, куда современной технике ход заказан, а посмотреть есть на что. Прошу отнестись к этому крайне серьезно: вы как-никак первые иностранные журналисты, которых допустили на «Маяк»…
– Мой генерал, а для чего вам этот огромный пистолет? – Иоланта, умудрившаяся приталить даже бесформенную робу, игриво ткнула острым ноготком в ремень Мартынова.
Роберт только сейчас обратил внимание, что, помимо аккумулятора, на поясе полковника болтается еще и устрашающего вида кобура.
– Не берите в голову. Просто начальство о дорогих гостях печется, перестраховывается. – В кривой улыбке Мартынова отразилось все, что он думал о «дорогих гостях». – Разлом рядом, знаете ли. Бывает всякое… хоть и не часто.
В памяти Роберта всплыли самые долгие полчаса его жизни – время, что легкомоторный самолет рейса Москва – Норильск провел над разодранным чревом Земли, именуемым Большим Сибирским Разломом. И вроде бы ничего страшного или необычного не произошло, но весь салон затих, прильнув к иллюминаторам, с тревогой вглядываясь в клубы розоватого тумана, поднимающиеся со дна титанической трещины. Один лишь раз на горизонте возникло какое-то движение, заставившее самолет резко изменить курс, но что это было: неведомая тварь, подобно рыбе вынырнувшая на поверхность, или просто обман зрения, – Роберт не знал. Да и знать не хотел.
Невысокие своды «Маяка» оплетали перепутанные коммуникации – провода, трубы, вентиляционные короба. Подземелье оказалось настолько однообразным, что любая деталь, будь то трафарет на стене или смятая пачка из-под «Примы» под ногами, воспринималась как знаковая вешка. В бесконечных ответвлениях, развилках и поворотах потеряться было еще легче, чем в коридорах Рудоуправления. Зажатый со всех сторон маслянистой тьмой, свет фонарей казался болезненно-слабым. Он не резал темноту, а с чудовищным усилием проталкивался сквозь нее. Изредка мощная вспышка фотоаппарата освещала коридор на много метров вперед, но длилось это доли секунды, после чего разорванный мрак вновь сливался в единое чернильное пятно. Возле очередного «тройника» Мартынов остановился, поджидая отставшего фотографа. Вскоре тот нагнал их, запыхавшийся, но странно довольный. Пристроился под шаг, точно младенца баюкая на груди громоздкую камеру.
– Скажите, товарищ Мартынов, – невинно осведомился он, – а у вас в шахтах дети работают?
– Нет. А у вас? – Не дождавшись ответа, Мартынов ускорил шаг, отрываясь от группы.
Фотограф, загадочно улыбаясь, подотстал, поравнявшись с коллегами.
– Слыхала? – шепнул он Иоланте, но так, чтобы Роберт тоже услышал. – Не работают, говорит! Ну-ну! Я сейчас в соседнем тоннеле трех мальчишек сфотографировал. Случайно вспышкой высветил. Маленькие, лет двенадцати, наверное, судя по росту. Тощие, бледные! Меня увидели, и сразу деру! А этот хмырь мне, значит, не-а, не работают! Главное, чтобы пленку не отобрали, я им по приезде такое устрою! Уроды больные эти северяне, конечно…
– Паша, уж чья бы корова мычала… – хмыкнула Белых. – У тебя жена с культистами шашни водит, а те с детьми вообще не церемонятся.
– Это другое! – буркнул фотограф, но лезть с разговорами перестал.
Тоннель вывел их в просторный зал с высоким сводчатым потолком. Здесь в рядок стояло четыре приземистых машины грязно-желтого цвета. Они напоминали сплющенные тракторы с широкими ковшами. Нахваливая погрузчики, Игнат Федорович вещал о техническом прорыве Независимой Сибири, о замкнутом цикле производства, о рекордных показателях. Вспышка фотоаппарата разливалась по стенам, отражалась от канареечных бортов. Иоланта принимала картинные позы возле машин, но обиженный фотограф этого как будто не замечал, предпочитая снимать Мартынова и Роберта.
– Предлагаю сейчас перейти в местный музей. – Голос полковника впервые окрасился живыми оттенками: похоже, «местный музей» ему нравился. – Создан энтузиастами из числа рабочих. Множество экспонатов начала века: кирки, молотки, клинья, никакой автоматики! Настоящий гимн сибирскому упорству!
Игнат Федорович тактично обошел тот факт, что проявлять «упорство» в основном приходилось от безысходности. После окончания Гражданской войны Смага согнал на рудники всех заключенных и военнопленных, количество которых регулярно пополнялось, пока Москва не оставила свои притязания, посчитав, что слишком уж дорогой ценой даются ей краткосрочные возвращения Сибири в состав Советов. Никто из журналистов не решился прервать лебединую песню полковника, который так увлекся, рассказывая о подвигах первых шахтеров, что даже начал размахивать руками.
Так, вполуха слушая патетическую чепуху о легендарных проходчиках, бурильщиках и маркшейдерах, они миновали еще два зала, заставленных металлическими бочками и каким-то оборудованием. Когда посреди ничем не примечательного тоннеля словесный поток Мартынова внезапно оборвался, никто не понял, что происходит нечто незапланированное. Полковник замер, в долю секунды побелев как накрахмаленный воротничок. Отражаясь от сводов, по многокилометровому нутру «Маяка» пролетел громогласный раскатистый рык, сопровождаемый громким перестуком, точно полые черепа катились по коридору, ударяясь друг о друга и клацая зубами. Извилистые внутренности шахты заурчали, затряслись, будто пытаясь выблевать назойливую двуногую мелюзгу. Что-то оглушительно грохнуло, заскрежетало…
– Ложись! – дурным голосом заорал Мартынов, накрывая собой Иоланту.
Запоздало упав на пол, Роберт успел натянуть на лицо край робы. За его спиной фотограф Паша, вцепившись в камеру побелевшими пальцами, лихорадочно давил на спуск, выжигая подземную тьму вспышкой: раз, другой, третий. А потом все они исчезли в клубах непроглядной пыли, перекатывающихся и наползающих друг на друга точно свитое кольцами змеиное тело.
– Почему он так долго? Может, что-то случилось? Он ведь не мог нас бросить?!
Полковник Мартынов канул в глубине тоннеля, едва лишь стих угрожающий рокот обвала и осела пыль: ушел разведать обстановку. С тех пор согласно внутреннему хронометру Роберта прошло минут семь. По ощущениям Белых – Игнат Федорович отсутствовал не меньше двух часов. Припорошенная пылью Иоланта как-то вмиг растеряла весь столичный лоск, превратившись в заурядную немолодую тетку. Резко обозначились морщины вокруг рта и возле глаз, растрепанные волосы повисли лохмами. Даже голос стал по-старушечьи скрипучим. Белых кашляла, то и дело приникая к респиратору. Еще чаще она прикладывалась к заветной фляжке, которую, как оказалось, все же пронесла, в обход требований службы безопасности. В воздухе все еще летали пылинки, в свете налобников загораясь серебряными вспышками, превращая хмурое промышленное подземелье в сказочный грот. Если бы не ужас ситуации, это было бы даже красиво.
– Это невыносимо! Роберт, вы же мужчина! Сходите за ним!
Фотографа Пашу Белых явно за мужчину не считала. Впрочем, тот не сильно огорчался. Отключив фонарь, он ушел вперед, подальше от света. Там, вполголоса грозя сенсационными разоблачениями, Паша менял пленку. Решив убить одним выстрелом двух зайцев: совершить «мужской поступок» и избавиться от общества истерички, – Зареченский встал с пола и двинулся по следам полковника. Из-под ботинок вырывались серые облачка пыли. Висящие в воздухе серебринки липли к лицу, набивались в нос.