Мистериум. Полночь дизельпанка — страница 32 из 93

– Видел и выжил, – шепчет Берг благоговейно.

Роберт Зареченский постарел и осунулся. Все тревоги, все лишения, все кошмары этой ночи морщинами отпечатались на его некогда красивом лице. Ни волос, ни бровей, ни ресниц. Обнаженное тело покрыто синяками и кровоподтеками. Он что-то говорил, но скафандр глушил звуки. Берг, как сумел, жестами объяснил, что ничего не слышит, после чего указал на распахнутую дверь, за которой виднелась небольшая комната отдыха: мягкий диван, выдвижной столик, тумба со сменной одеждой. Все это превратится в пепел, едва лишь Поцелованный окажется внутри. Он еще не понимает этого, его манит сама возможность отдыха, безопасности. Подполковник Берг растянул губы в широкой улыбке: отбрось сомнения, говорил он, перестань думать хоть на минутку, мы позаботимся о тебе, ты в безопасности. И, словно услыхав его мысли, Зареченский, доверившись незнакомцу, одетому в подобие водолазного костюма, шагнул внутрь.

Проходя мимо подполковника, он вновь что-то сказал, и Берг понял, прочел по губам: «Они идут, я видел, они снова идут». Странную фразу подполковник тут же выбросил из головы. Сейчас у него было более важное дело. Сегодня ночью Большой Норильск сократил потребление энергии до минимума, остановив все крупные предприятия. Рабочие радовались внезапному выходному дню. Горожане готовились ко Дню Повиновения, испытывая смутную тревогу, привычную и потому не слишком явную. Лишь небольшая горстка людей, едва ли больше сотни, нервно поглядывала на искусственное небо, по которому то и дело пробегали синеватые всполохи.

Уже начало светать, когда колонна аэросаней выдвинулась на юго-восток. В саркофаге с декоративными окнами и бронированными стенами толщиной пять дюймов бился и бушевал Роберт Зареченский, Поцелованный Седым Незрячим. Впереди, словно гигантский кровавый волдырь, освещенный яростным глазом северного солнца, вырастал купол Большого Норильска. Город с нетерпением ждал новое сердце, которое погонит по его венам застоявшуюся кровь. Реактор, что даст энергию его заводам и огонь их печам.

Во имя жизни и прогресса.

* * *

Кое-где изменения после Пришествия происходили молниеносно, и на агонизирующем теле старого мира вырастали неожиданные помеси человеческого и Мифического. Но в большинстве городков и деревень взаимопроникновение вселенных тянулось годами и десятилетиями, и люди привыкали, переставали замечать, насколько сегодня отличается от вчера и как совсем ни на что не похоже послезавтра.

В силу возраста я почти не помню ту переходную эпоху, когда вместе с рядовой, но все еще непривычной советской действительностью, со всем, что окружало городского обывателя конца тридцатых, вдруг проявилось новое, доселе неведомое и непонятное. Когда пришлая идеология мешалась со все еще активной советской. Поначалу даже снимали фильмы – и над большой кумачовой страной гремел новый киношедевр Александрова, безымянный, хотя молва шепотом передавала скрытое название: «Светлый путь». И обыватель все также старательно отворачивался от угроз и неизбежности, надеялся, что вот именно его-то – уж точно пронесет, и жил как мог, со всеми своими страхами, наивной гордостью за страну и отмирающим мещанством.

То время я не застал. Зато я помню другое: в привычные бодрые речевки громкоговорителей все активнее вплетается вкрадчивый шепот жрецов, в деревнях вместе с агрономами и председателями властвуют военные помещики и шаманы. И прежнее трескучее пропагандистское клише «битва за урожай» становится неприглядной правдой.

А еще за урожай приносят жертвы, как в далекие допотопные времена.

Битва за урожайАрина Свобода

Август 1983 г., Ненашенская область, деревня Глубинка


– Ну чего там, Шаман? – крикнул агроном Лексеич, щуря близорукие глаза. Веснушки, усыпавшие его лицо, пришли в движение. – Прилетел?

– А то ж, – отозвался с крыши длинноволосый парень. – Как часы.

Он медленно сел по-турецки, стараясь не потревожить грыжу, набухшую в паху. Сомкнул колечком два оставшихся пальца, большой и мизинец на левой, единственной руке и затянул монотонную песню. Он смотрел вверх, туда, где серебристые рыбины дирижаблей обычно лениво рассекали лазоревое небо. С недавних пор там каждое утро появлялось нечто черное, похожее на клубы дыма. Когда Шаман впервые заметил его, подумал – дирижабль горит. Но потом «это» стало прилетать каждый день. И, если хорошо присмотреться, можно было заметить тонкие щупальца, выстреливающие время от времени из темного облака.

Мы Шаману сперва не поверили – мало ли чего юродивый сболтнет, он же на иномирцев этих проклятущих молится. Все надеется, что заберут его с собой подальше отседова. А только в наших краях рыбоголовые с самого вторжения не появлялись.

В общем, так бы мы и забыли Шамановы слова, если бы эту дымную хрень сами в небе не разглядели. Наши насторожились, конечно. С неделю обсуждали, что делать, если она вдруг решит приземлиться в нашей деревне или, того хуже, выжечь всех лазером как тараканов каких-нибудь.

Однако хрень лишь кружила над деревней, словно высматривала что-то. Полетает – и убирается восвояси до следующего утра. После нее только пылища с неба валится, ну и запах приятный остается. Антоновкой пахнет. Дык, кому он мешает. Нам от этого ни тепло ни холодно. Появление автолавки из райцентра наших интересовало гораздо сильнее.

– Ну и пущай себе летает, – удовлетворенно сказал Лексеич и задумчиво потер грудь слева, точно у него ныло сердце. – А Васьки Бузыгина не видать?

– Нет пока.

– Крикни, когда появится.

Шаман кивнул и буркнул что-то неразборчивое – мол, не мешай медитировать.

Автолавку ждали, как всегда, в субботу, ближе к обеду. Но наши, глубинковские, начали стягиваться к бывшему сельсовету еще часов с десяти. Хрен его знает, когда Бузыгин из райцентра на своем дизеле притарахтит. Раздолбай он, без царя в голове. Или уродился таким, или все оттого, что батяня его по-ненашенски назвал, Вордавосий. В честь одного из Древних. Это после войны мода на такие имена пошла. Но мы его звали по-простецки, Васькой.

Иногда тупорылый Васькин «пазик» приезжал рано. Его издалека слышно было. Приедет, натужно хрипя, остановится и обдаст придорожные кусты вонючим выхлопом. Бузыгин выскочит и об дерево чесаться начинает, все равно как пес блохастый. А ты жди, пока он ритуал свой исполнит. Наша Марковна, баба сердобольная, предложила ему как-то на свежий огурец у нее на грядке сесть. А чего еще у шоферюги, который по нашим раздолбанным дорогам цельный день катается, так свербеть может? Сам мозгами пораскинь. Бузыгин поржал: душа у меня, грит, Марковна, свербит, душа, – но чесаться не прекратил. Шух-шух-шух. То спиной, то одним боком, то другим. И плевать ему, что народ ждет, пока он соизволит дверцу открыть да торговлю начать.

Бывало, наши целый день промаются на крылечке, а он так и не приедет. Ладно если б дорогу размыло, оно понятно, каждый год у нас такая петрушка. И хоть бы кто позаботился бетонку кинуть. Но в хорошую-то погоду? Не иначе с вечеру еще с дружками зенки заливал. И наплевать ему, что люди ждут. Так неделями и сидели без продуктов, керосину, почты и всего прочего. Если у агронома нашего, Лексеича, бензин был, просили его в райцентр за жратвой сгонять. Это, конечно, если через грязь проехать можно.

Народ после кризиса 78-го пообвыкся, ко всему притерпелся. Когда Васька таки приезжал, сметали все подчистую, особливо консервы. Остальное время на запасах из погребов тянули. Старикам много ли надо? А молодежи уж и нет никого. Как кризис разразился, так все в город ломанули за длинным рублем. Известное дело – где рыбоголовые, там деньга. Из всех только Шаман один вернулся, по причине инвалидности, и тот матери на шею сел.

Им, молодым, по старинке пахать и сеять не охота. Или скважины бурить, чтобы нефть достать или газ. Зачем спину ломать, если можно с помощью рыбоголовой магии органику на молекулы разлагать. Все учеными хотят быть, культурными. А в Глубинке из всей культуры – на двадцать домов одно радио. В сельсовете видеофон был еще с военных времен, огроменный, как талмуд. И тот сломался год назад. Сгорела в нем лампа какая-то. Так Кузьмич, бывший механизатор наш, пообещал из него телевизор собрать, чтобы, значит, новости и футбол смотреть. До сих пор ждем.

Вот так и живем – мы их не трогаем, они нас не трогают. От Нью-Ирама до Глубинки как пешком до Луны. Тем более по нашим дорогам.

Да мы и не против, лишь бы бузыгинский дизель вовремя приходил. Мужики еще в прошлом году у него интересовались, не слышно ли чего в райцентре: не собираются ли к нам бетонку протянуть. Васька благодушно хмыкнул: куда вы, мол, денетесь. Партия и правительство не зря поставлены, а чтобы об народе своем радеть. Придет ваш черед, так и дорогу проложат, урожай-то, поди, собирать надо, вывозить. Так что недолго вам осталось прозябать, скоро все будет – и пайка усиленная, и дорога, и…

Мужики уныло покивали – Ты, Васька, шоферюга хоть и знатный, да только балабол. Какие у нас урожаи? Это еще при Хрущеве кукурузу пытались выращивать, потом перешли на рапс и картошку, а потом и вовсе загнулось все. Да район и выживает только за счет госдотаций по программе возрождения деревни. Так что крепче за шоферку держись, баран!»

Но Васька, как ни странно, не ошибся. Дорогу, конечно, пока не проложили, но с продуктами в последнее время полегче стало: паек больше, а цены – дешевле.


К полудню у сельсовета собрались почти все. Даже древние старухи выползли погреться на ярком летнем солнышке. Не было лишь Лярвы, городской приблудной девки, которую неведомо каким ветром занесло в Глубинку года три назад. Приехала вроде как на лето, заняла крайнюю, давно брошенную избу у самого леса, да так и осталась насовсем. Баба из себя видная, только больная на всю голову. Бегала по утрам за околицей в тумане с распущенными нечесаными волосищами, от людей шарахалась. А порой высовывалась из окна и трясла телесами перед проходящими мужиками. Хихикала, губы облизывала, подмигивала глазами. Тьфу, срамота одна!