Агроном Лексеич, как человек образованный, нам сразу объяснил, что, мол, читал он про такое. Паразит у нее, вроде инопланетных фюллеров. Только те в стенках гнездятся, а у этой астральная пиявка – лярва. Присосется такая пиявка к душе и не отстанет, пока человек совсем с катушек не съедет. Так мы ее Лярвой и прозвали. Ну и сторонились ее, знамо дело, чтобы пиявка не перекинулась. Кому охота голяком по полям и лесам шастать?
Одна Марковна к ней и ходила. То картохи подкинет, то хлеба. Жалко ведь, говорила, пропадет совсем одна-то.
А когда у Лярвы пузо на нос полезло, выяснилось, что не только Марковна шалую девку жалела. Нашелся смельчак, который астральной пиявки не побоялся. А может, и не один.
Увидев, что Лярва опять к автолавке не пришла, бабки принялись перемывать девке кости. Кандидатов вычислять. Мужиков то – раз-два да обчелся. Старики не в счет, эти уже мхом пукают. Остаются агроном да механизатор, которые в сторонке самокрутки смолили. Лексеич пространно рассуждал о природе всего сущего и последних достижениях агротехники. Слова все какие-то мудреные вставлял: «прогресс», «биогеоценоз», «симбиоз», «порог резистентности». Кузьмич слушал вполуха, соглашался.
По общему согласию их тоже исключили. Эти хоть и нестарые, но вполне себе положительные. Лексеич тот вообще женатик. Если бы захотел налево сходить, сел на мотороллер и укатил в райцентр, чтобы ни одна собака не пронюхала. А Кузьмич хоть и живет бобылем, но все равно клинья подбивать не станет. Он больше по технической части, мастерит чего-то в сарае с утра до ночи, некогда ему глупостями заниматься. Изобретатель. Вон у него рука замотана – поранился, должно быть.
В общем, поиски хахаля Лярвиного свелись к молодым: Ваське-шоферюге – даром он, что ли, каждый раз девке из города деликатесы возил, кофе да сигареты с фильтром, и Шаману. А что? У той пиявка, а этот рыбоголовым поклоняется, с утра сидит на крыше и шепчет чего-то с закрытыми глазами. Рук нет, так в этом деле руки и не требуются.
– Зря ты ее привечала, Марковна. И так полдеревни обстирываешь, а принесет эта Лярва в подоле, придется еще и потаскуху с ублюдком кормить, – прошамкала старуха соседка. – Ты бы спросила сына свово, не евонный ли? А то потом не докажешь, что это Васькин, пока чесаться не начнет.
Марковна, приставив ко лбу растрескавшуюся крепкую ладонь, посмотрела на сына, который, прикрыв глаза, нараспев тянул занудный мотив. Она бы была не против внучка. Лярва – девка хорошая, ладная, только в городе у нее не сложилось чего-то, то ли мужик бросил, то ли еще что. Сыну вон тоже не повезло, через полгода службы в армии инвалидом вернулся. Сказали – несчастный случай, и пенсию назначили. Еле выходила сына, но все равно в голове у него чего-то повернулось. В религию ударился. Целыми днями шаманские мантры распевает на крыше или проповедует старухам как заправский поп. Э-эх, жениться бы ему – глядишь, и человеком бы стал. Только в Глубинке девушек не осталось, а в городе кому инвалид безрукий нужен. Если бы с Лярвой сладилось… Что пиявка? Чай не дурная болезнь, бытовым путем не передается. А ребятеночка она бы и сама из соски выкормила. С ним все веселей было бы, с ребятеночком.
– Едет! – послышалось с крыши.
Старухи повскакивали с мест. Завозились, прихорашиваясь. Принялись выяснять, кто раньше пришел и за кем стоял.
Минут десять спустя притарахтел на своем «пазике» Бузыгин. Замахал рукой, предваряя расспросы:
– Всем все привез, как заказывали. По списку.
– И почту? – поинтересовался агроном.
– Почту ему! Людям, поди, жрать нечего да без свету неделю сидят, кошкин хвост, а ему газеты подавай. Вот нескладный ты человек все-таки, Стактулх Лексеич. Не об том думаешь. Я тебе так скажу… А, ладно, держи свою «Мифическую правду».
Агроном, сгорая от нетерпения, развернул плотный рулон, перевязанный шпагатом, и расположился прямо на ступеньках.
– Ну-ка поглядим, чего в мире творится! – довольно сказал он. – «Пятилетку в три года», угу-угу… «На Тибете неспокойно». Опять эти повстанцы чего-то рыпаются. «Марс будет наш!» О, а это уже интересно! Почитаем… «Советский народ с радостью поддержал новую совместную советско-нью-ирамскую Программу развития и освоения Марса. Жители деревень повсеместно включились…»
Глубинковцы включаться никуда не хотели. Бойко разбирали крупы, муку, макароны, кильку в томате и, нагруженные, семенили по домам.
– Васенька, что же ты отощал-то так, – спросила Марковна, забирая свой заказ. – Кожа да кости. Уж не захворал ли?
– Некогда хворать. В пору рабочую, кошкин хвост, пашем днем и ночью. Только и успевай поворачиваться. Да еще начальство за заказами вашими гоняет. В магазин, на почту, потом сюда вот. Поди везде поспей. – Бузыгин скривился, точно от какой-то внутренней хвори, и потопал к ближайшему дереву чесаться. – Ты там сама сдачу возьми.
– Васенька, а крысиного яду не привез? Я ж просила.
– У тебя крысы до сих пор есть? – спросил Васька, жмурясь как кот от удовольствия. – Фюллеры еще не всех сожрали?
– От них и хотела. Расплодились, спасу нет. По ночам из-под печки вылазят и через всю избу шастают. Здоровенные, с футбольный мяч. Я раз увидела, чуть заикой не осталась.
– Так от них, Марковна, крысиный яд не поможет. Они ж с него не дохнут.
– Что же теперь делать-то? Боюсь, скоро кидаться начнут.
– У нас в райцентре по старинке избавляются – топором щупальца обрубают. Или вот еще из ружья пальнуть можно. Шаман-то где? Я ему бандероль от «Книга – почтой» привез.
– Где ему быть? На крыше, как всегда.
– С утра грибы курит? – гоготнул Бузыгин. – Так ты Кузьмича попроси, он мужик толковый, какую-нибудь дымовую шашку тебе смастерит. Или робота.
Марковна украдкой глянула на соседа-механизатора, который стоял в сторонке, баюкая на груди раненую руку, и покраснела. Мужчина он был положительный: не старый еще, непьющий и молчаливый. Целыми днями торчал в своей сарайке и мастерил чего-то.
– Слышь, Кузьмич? Ты уже робота своего собрал? – окликнул его Бузыгин.
– Дык, почти, – сурово кивнул тот и отчего-то нахмурился.
– А на хрена он тебе? – не отставал шоферюга. – Дрова рубить или картошку копать? А может, ты, кошкин хвост, снова против рыбоголовых партизанить собираешься? Говорят, по тайге еще много ваших бегает.
– Может, и собираюсь, – угрюмо отозвался механизатор. – Тебе-то чего? Детали гони, и дело с концом. Некогда мне с тобой лясы точить.
– Уф-ф-ф! Хорошо! – Вдоволь начесавшись, Васька отвалился от дерева. – Забирай свое барахло, Кузьмич. И за языком следи: у фюллеров, может, тоже уши есть.
– Балабол, – проворчал механизатор, роясь в большом промасленном ящике. – Гайки где? Я тебе еще когда заказывал.
– Нету! Сняли с производства твои гайки. Где я тебе их достану? Рожу, что ли?
Кузьмич лишь раздраженно махнул рукой и быстрым шагом отправился восвояси.
– Ну что, закрываем на сегодня лавочку, – объявил Васька, окидывая взглядом свое хозяйство.
– Спасибо тебе, Васенька. Мне тоже пора.
– Погодь, Марковна. А чего это Лярва не приходит? У меня тут еще с прошлой недели сверток для нее лежит, кошкин хвост.
– Так давай мне, я передам, – предложила Марковна. – Все равно вечером к ней зайти хотела, проведать.
– Платить тоже ты будешь?
– А там много?
– Три рубля восемь копеек.
Женщина вздохнула и выгребла из потрепанного кошелька мелочь.
– Полтинника не хватает, – пожаловалась она. – Лексеич, займи мне полтинник.
Агроном оторвался от газет и полез в карман.
– Держи. Душевная ты женщина, Марковна. Всех-то ты жалеешь.
– Ну как ее не пожалеть. На сносях ведь.
– Иди ты, кошкин хвост! – удивился Бузыгин. – А вроде не заметно было. Тьфу ты! Все вы бабы крученные-бешеные.
– Что, Вордавосий, – весело окликнули его с крыши, – ненравятся наши бабы?! У вас, поди, в райцентре девки покраше есть?
– Дурень ты, Шаман, – беззлобно огрызнулся Бузыгин. – Это у тебя, поди, одни девки на уме. Вас не окультурили пока, вот с жиру и беситесь. А мы, как говорится, наукой опыт умножая, творим громаду урожая!
После вечерней дойки Марковна плеснула в пол-литровую банку козьего молока и, прихватив авоську с продуктами, пошла к Лярве.
Из приоткрытой двери тянуло сладковатым затхлым запахом. Темно. Она совсем, что ли, ставни не открывает? Вот ведь непутевая: разведутся в сырости да темнотище фюллеры, потом ничем не выгонишь.
Марковна стукнула на всякий случай костяшками пальцев по двери.
– Есть кто дома?
Из темноты послышалось лишь глухое звериное ворчание. Марковна вдруг оробела. Привиделось жуткое: как гигантский клубок душит гулящую девку склизкими щупальцами. Может, оттого она и к автолавке сегодня не вышла…
Вновь донеслось то ли рычание, то ли стон.
Повинуясь внутреннему порыву, Марковна толкнула дверь. Когда глаза привыкли, она разглядела Лярву. Та лежала в углу у печки, растопырив белые ляжки. И ночная рубашка, и ноги, и пол вокруг нее были заляпаны темными пятнами.
– Господи боже! – ахнула Марковна и кинулась к девке. – Началось уж!
Та раззявила рот, пытаясь что-то сказать, но зашлась в безмолвном рыдании. Плечи затряслись. Марковна сдернула с койки подушку, подложила роженице под голову. Убрала со лба липкие пряди волос.
– Это я, милая. Потерпи. Ты теперь не одна. Все будет хорошо.
Лярва напряглась, зарычала низко и глухо.
– Схватка пошла, – пояснила Марковна. – Значит, родишь скоро. Дыши, милая, дыши, слышишь? И не кусай губы, кричи, не перед кем тут геройствовать. Первый раз?
– Ы-ых-ых!
– А кто отец, знаешь?
– Н-не… бы-ло ни-ко-го…
– Как это? – удивилась Марковна. – В наше время от святого духа не брюхатят.
Девка упрямо мотнула нечесаной головой и отключилась.
Марковна пощелкала выключателем, но лампочка, сиротливо висевшая под потолком, так и не загорелась. Керосинка нашлась на подоконнике. Наскоро разведя огонь в печи, женщина поставила греться ведро с водой. На гвоздике возле умывальника нашла ручное полотенце. В бельевом шкафу лежала одна застиранная до прозрачности простынка. Вот ведь непутевая девка, и не заготовила ничего. Был бы тут еще Васька, он бы ее в ра