Любопытство пересилило страх, и могильщик привстал, опираясь локтями на подоконник, но по-прежнему крепко сжимая деревяшку. Томпсон стоял чуть правее, но видно его было нормально. Он бросил факел себе под ноги, и пламя принялось весело взбираться по штанинам.
– Смотри, Том, это все для тебя! – Начальник протянул руки по направлению к дому, и на губах его играла счастливая улыбка. – Это чтобы ты, Том, поверил, что мы не хотим тебе, Том, зла. Совсем не хотим.
Горожане, стоящие рядом, с веселым смехом принялись тыкать в Томпсона факелами, от чего через минуту того полностью объяло пламя. Воодушевившись, утренняя тетка подожгла себе юбку и принялась кружиться, разбрасывая искры. Через секунду мимо окна промчался мальчишка с горящей головой. Смех и радостные вопли разносились вокруг, словно в город приехала ярмарка и клоуны давали представление.
Скорбный Том почувствовал, как его волосы буквально встали дыбом на загривке. Дрожащими руками он вцепился в подоконник, чтобы не рухнуть на обмякших коленях. А найденыш тем временем довольно булькал и тыкался блестящим влажным лбом в его ногу.
Да, мифических существ можно попробовать приручить с той или иной степенью успеха. Наверное, есть люди, которым повезло, хотя бы частично. Другие же считают, будто Мифы – это кунсткамера или цирк. Что можно прийти, поглазеть, подивиться… и спокойно уйти.
И ничего не случится.
Они ошибаются. Я это хорошо знаю по себе: ведь поначалу, когда я только начал заниматься письмами, мною тоже двигала обычная любознательность.
Если человек попал в сферу ИХ влияния, то не сможет выбраться. И спастись тоже не сможет, разве что кто-то из Высших отпустит его сам ради смеха или из своих, неведомых нам соображений.
И горе несчастному, рискнувшему прикоснуться к НИМ лишь ради развлечения, а через какое-то время ощутил… что меняется. Слишком высокой оказывается плата за обычное человеческое любопытство, сиюминутное удовольствие от созерцания отталкивающих уродств.
Мифы тоже умеют развлекаться, и так изощренно, что маньяки и психопаты всех мастей выглядят капризными малышами на детской площадке. И поняв, что людей часто притягивает нечто жуткое, омерзительное, тошнотворное, Мифы научились использовать это противоестественное влечение. Получается что-то вроде ловли на живца, странной охоты, в которой преследователь не знает, что в итоге сам окажется добычей.
Театр фон КлейстаЕлена Щетинина
Театр фон Клейста появился в городе вместе с началом сезона дождей, привезя с собой сырость, вязкие туманы и пронизывающую морось.
Театр кочевал по стране – точно его гнало, как перекати-поле, туда, где особенно сыро, промозгло и противно. Он приходил с дождем – и всегда уходил с сильным ливнем, будто его смывало потоками воды дальше. После его ухода ничего не менялось в городе – всего лишь скоро приходила зима. Такая же сырая, промозглая, с ветрами, крупой снега и осколками льда. Потом зима сменялась весной – не менее противной и мокрой, но хотя бы теплой, а та медленно переходила в лето, удушливо-влажное, с паром, поднимавшимся от реки и городских фонтанов.
А потом вновь приезжал театр – и снова город окутывала мерзотная морось, под ноги стелились клочья тумана, квартиры заполоняла сизая плесень, а городское кладбище покрывалось ковром похабно шевелящихся дождевых и прочих червей.
Театр появился в городе – и принес мне мигрень, бессонницу, удушье и кошмары в редкие минуты ночного забытья. Вполне возможно, что это все было связано не с театром, а с сезоном сырости, но мне почему-то казалось, что всему виной именно он – тот пропитанный водой насквозь шатер, что раскинулся на набережной и наполовину сполз в реку.
Кроме всего прочего, у меня портилось настроение. Я не мог объяснить, почему и какая тут взаимосвязь, но против фактов – пусть даже и таких странных – не попрешь. В театральный сезон у меня всегда портилось настроение. Мне было страшно, стыдно за свой страх, противно, неуютно от этой противности – и так далее, чувства и эмоции скручивались в тугой клубок, клубок перемешивался в шар, подобный шару Мес Гегры… И я ничего, ничего не мог с этим поделать.
И мне приходилось уговаривать себя, что все в порядке.
И в конце концов я начинал себе верить.
Ну а что мне еще оставалось?
– Богомерзкие твари! – прошипели из-за соседской двери, когда я, вернувшись домой из конторы, пытался попасть ключом в замок.
Лампочка на потолке искрила и шипела – наверное, коротило от сырости, – тени метались по закутку, в котором я стоял, ключ же скользил и срывался с запотевшего металла. Ну вот, к весне замок снова проржавеет и его придется менять.
– И вам добрый вечер, мадам фон Хаммерсмит, – не оборачиваясь, ответил я.
– Твари, твари, твари! – продолжала плеваться соседка – вдова бригадного генерала, жившая тут чуть ли не со времен постройки дома. Старуха ненавидела всех вокруг себя: не этих – так цыган, не цыган – так нищих, не нищих – так соседей. Пока ее ненависть ограничивалась лишь поливанием грязью в глаза и сплетнями за спиной, но весь наш дом уже начинал побаиваться, что вскоре она начнет поджигать квартиры. Она-таки дождется, что ее квартиру запалят первой, да.
– Мадам фон Хаммерсмит, – вздохнул я. – Право слово, хватит.
– Она пялилась на меня! Эта богомерзкая тварь стояла на улице и пялилась на меня. – Старуха стучала по полу клюкой, и я понимал, что от того, чтобы клюка не стала стучать по мне, меня отделяют фут с мелочью, влажный пол и нежелание соседки пачкать тапки.
– Ну, мадам, с их точки зрения, мы тоже можем быть богомерзкими, не так ли? – попытался я воззвать к останкам разума, погребенным под старческим маразмом. – С точки зрения их богов.
Соседка сплюнула.
– У этих тварей не может быть богов!
– Мадам фон Хаммерсмит, – вздохнул я. – Мы должны быть терпимы.
Возможно, я бы, пораздумав, и разделил кое в чем старухину точку зрения – особенно в плане того, правомерно ли называть то, во что верили они, богами, – но мадам чересчур уж рьяно отстаивала ее, так что та вызывала только отторжение. Никому не хочется соглашаться с сумасшедшими.
– А еще, помяните мое слово, в городе снова кто-то пропадет! Его заберут эти твари! Твари, твари, мерзкие твари!
В голове снова начала пульсировать боль – кажется, ночью будет ливень.
– Мадам фон Хаммерсмит, прекратите, – вздохнул я. – Пожалуйста… – Ключ наконец-то скользнул в скважину, и замок спасительно щелкнул. – Сообщите в полицию, если уж вас так побеспокоили.
Старуха еще возмущенно шипела мне вслед – кажется, на это раз проклиная уже меня, – но я ее уже не слушал.
Отчасти, конечно, мадам была права. Всегда, когда театр приходил в город, исчезали люди. Нет, конечно, они исчезали и в любое другое время года, но в театральный сезон пропадали обязательно. Разные люди. Парни, девушки, старухи, мужчины. Из разных слоев, разных профессий, разных интересов. Один-два, не более. Но исчезали. В театральный сезон. Незадолго до того, как театр покидал город. А может быть, и в тот день, когда покидал город, – кто может сказать точно?
Скорее всего, это было всего лишь совпадение… да нет, это совершенно точно было совпадение – люди пропадали у нас всегда. Маленький городок, на перекрестке основных дорог, такие же маленькие городки на севере, юге, востоке и западе, ближайшая железнодорожная станция в трех часах езды, столица в сутках пути на поезде – молодежь сбегала из болота быта, старики переезжали к молодежи… никто никому не был нужен, поэтому, как правило, никого и не ставили в известность о своих переездах. О, эти неловкие моменты, когда заочно похороненный в том году человек вдруг наведывался в родной город собрать кое-какие долги!
А то, что люди исчезали именно в сезоны дождей… Тоже все было объяснимо, разве нет? Депрессия, желание сменить обстановку – и если у человека достает сил, то он бежит прочь из города, а если нет… Если нет, то его тело вскоре всплывает у излучины реки за городом.
Однако людям свойственно отрицать принцип Оккама. Хотя нет. Наверное, нет. Наверное, в нынешнее время как раз самым простым и понятным было обвинять во всем их.
Под дверью подвывали и царапались. За окном стонали и стучали. Какофония звуков вонзалась в мои виски, предвещая завтрашнюю неумолимую мигрень.
Я пил бренди: противное, мутное, видимо некачественное… Хотя почему это «видимо»? Совершенно точно некачественное, но лучше все равно ничего нельзя было достать в нашем городке в это время года… и из дальнего угла комнаты смотрел на окно. Дождь барабанил по подоконнику, что-то – скорее всего, те же самые капли дождя, ведь у меня за окном не было деревьев – билось в стекло. Огни вывески бара напротив бросали цветные блики на потоки воды на окне, превращаясь в потеки красок. Звук саксофона, доносившийся все из того же бара, был больше похоже на вой умирающего кита, чем на музыку, а вкупе со стуком какого-то припоздавшего домой алкоголика – еще и кита добиваемого.
Что-то шуршало в задней комнате – видимо, от стены отставали отсыревшие обои. Дома были совершенно не приспособлены к постоянной сырости – как вообще такие могли строить здесь, в такой погоде и с таким климатом? – поэтому то и дело приходилось подклеивать обои, менять прогнившие деревянные панели, а то и вызывать дезинфекторов, которые уничтожали плесень, селившуюся в углах пушистым сизо-зеленым ковром, каких-то белых червей, похожих на сопли, да многоножек размером с большой палец.
За дверью мяукала и скреблась кошка мадам фон Хаммерсмит – тощее, облезлое, вечно голодное, сколько бы оно ни жрало, животное, круглые сутки побиравшееся по соседям. Когда-то я прикармливал ее, поддавшись порыву сострадания, но потом, вычищая кошачьи фекалии с ковра, понял, что к эпитетам, описывавшим эту тварь, в полной мере относится также и «неблагодарное», и перестал пускать ее в квартиру. Однако, видимо, та имела привычку ходить по местам боевой славы в надежде на слабость человеческой памяти и силу человеческого же сочувствия.