Но со мной это не пройдет, нет. Я больше сочувствовал своему ковру – хотя тот тоже скоро не выдержит атак сырости и вот-вот сгниет, расползшись на волокна.
Мяуканье перешло в истошный вой, и кошка начала биться телом о дверь. Я чертыхнулся и, наклонившись, швырнул через коридор туфлю. Та на излете ударилась о дверь, вой тут же смолк, раздалось хлюпанье, и все стихло.
Надо будет сказать этой старухе, чтобы лучше следила за кошкой, чем за соседями и прохожими, да.
Ночью мне снилась глубина. Я погружался в нее – черную, липкую, бесконечную глубину, где нет верха и низа, где перемешаны право и лево и где не понимаешь: ты все еще тот же или уже вывернут наизнанку? Вероятно, это была глубина воды – какая же еще может быть настолько плотной и густой, практически проминающейся под пальцами? – но отчего же я тогда мог свободно дышать? И в тот самый момент, когда я подумал о дыхании, на меня навалилось удушье. Что-то стискивало мне грудную клетку и давило на горло… а может быть, наоборот, разрывало грудь и давило в горле? Опять, опять было невозможно разобраться в ощущениях – и я задыхался, беспомощный как ребенок.
Словно удар вытолкнул меня из сна – и я резко открыл глаза. Меня окружала вязкая, чернильная темнота. Видимо, что-то, как и неделю назад, опять случилось с барной вывеской – скорее всего, закоротило, – и та вырубилась. Мне стало неуютно: – казалось, что сон продолжается, и я сплю во сне, и этот круг дремной дремоты не разорвать, что вот-вот эта темнота сожмется вокруг меня и окажется глубиной…
Я встал, прошелся по комнате, пристально изучил пустую бутылку из-под бренди, потом подошел к окну и, распахнув его, высунулся наружу, судорожно глотая сырой вязкий воздух, словно пытаясь напиться, а не надышаться. На улице пахло плесенью, застоявшейся водой, чем-то соленым – и даже слегка подванивало чем-то дохлым. Обычные запахи обычной ночи – и кажется, именно они и успокоили меня. Собственно, что такое ночной кошмар? Всего лишь ночной кошмар. Картинки, звуки и ощущения из набора того, что гарантированно вызывает у тебя страх или отвращение. Видимо, я боюсь темноты и глубины. Ну бывает, да. Вот то, что снова начинает болеть голова, – это уже плохо, это уже не так просто. Хотя тоже решаемо – буквально за один-два похода к специалисту. Вот и все, вот и разобрались.
Я глубоко вдохнул, выдохнул, успокоился, бросил взгляд вниз, на мостовую, – и резко отпрянул, ударившись о раму затылком.
Прямо под моим окном стоял – сидел, лежал? Как назвать эту… позу? – один из них.
Разбросав свои щупальца по мостовой и немигающим взглядом уставившись прямо мне в лицо.
Я с грохотом – несомненно, разбудив бдительную соседку – захлопнул окно и задернул шторы.
До утра я просидел в кресле в самом дальнем углу, вцепившись в кочергу и наблюдая, как по окну струятся капли дождя и в ночи бродят какие-то тени.
Сейчас я был бы очень рад кошке.
– Ну, все понятно. – Психиатр выпустил еще колечко дыма из своей трубки и проследил глазами его путь к потолку.
Я тоже поднял взгляд. Конечно, курить в присутствии пациентов было нарушением врачебной этики и прочее, но тем не менее эти колечки и странный солоноватый запах табака… это все успокаивало. Один из элементов психотерапии, как-то так. Врач не волнуется – значит, с пациентом все не так уж и плохо. Это ободряет, да – а что еще нужно человеку в кабинете психологической помощи?
– Вы уверены? – рассеянно спросил я, наблюдая, как колечко продолжает висеть под потолком наподобие густого кусочка тумана. Несомненно, это какой-то особый табак. Как минимум, не местный. У того табака, что продается у нас в городе – да и того, который привозят из столицы, – не выходят такие тугие, плотные, что, кажется, можно взять их руки, как бублики, колечки. Так лишь, жалкие пыхалки, рассеивающиеся в воздухе без следа уже через пару секунд.
– Какой именно момент вас волнует? – невозмутимо спросил врач. – «Все» или «понятно»?
Я промолчал.
– Так вот, – врач выпустил второе колечко вдогонку первому и потянулся, хрустнув суставами. – Я, наверное, вас разочарую… но ваш случай, к счастью, не первый и, увы, далеко не единственный. Хотя, может быть, и наоборот – увы, не первый и, к счастью, далеко не единственный.
– А что, есть разница? – угрюмо спросил я. Кажется, врач намеревался получить гонорар за пустую болтовню и жонглирование фразами. Это, конечно, мило – но только забесплатно.
– Огромная, – кивнул тот.
Я решил не поддаваться на его уловки и чуть сменил тему:
– Ну с «увы» я понимаю и даже согласен. А что, тут уместно «к счастью», да?
– Разумеется, – ответил психиатр, ковыряя ногтем резьбу на трубке. – Не единичный случай – следовательно, мы уже имеем некоторую выборку, чтобы иметь возможность определять наиболее вероятный диагноз и наиболее верное лечение…
– И что же у меня?
Врач зажал трубку в зубах и стал сплетать и расплетать тонкие гибкие пальцы. Словно два паука-альбиноса затеяли причудливый брачный танец.
– Судя по всему, у вас банальная психосоматика, – бесстрастно сообщил психиатр. – Головная боль, мигрени, нарушение сна – обычные последствия подавляемых эмоций или психологической травмы, о которой пациент пытается забыть.
– И?..
– И мы будем лечить. – Пауки закончили брачный танец.
Глубина. Я погружался в нее – черную, липкую, бесконечную глубину, где нет верха и низа, где перемешаны право и лево и где не понимаешь: ты все еще тот же или уже вывернут наизнанку?
Глубина была холодной, вязкой и заливалась мне в рот потоком воды, обжигая горло и разрывая легкие.
Мне пять лет. Жаркий летний день. Я играл у фонтана. Залез на парапет. Нога соскользнула. Я упал.
Воспоминания прорываются ко мне, борясь с глубиной.
Лето. Солнце. Черный мрамор фонтана. Мама, заговорившаяся с соседкой, – о, да это же мадам фон Хаммерсмит, тридцать лет назад она была такой же дряхлой старухой, ничего не изменилось!
Голуби срываются с верхушки фонтана. Я падаю в воду, поднимая стену брызг.
И глубина, глубина, глубина.
И черная тень – еще чернее черноты глубины – чертит вокруг меня… черт, черт, черт…
И глаз – огромный, нечеловеческий, да и глаз ли вообще это? – прямо напротив моего лица. Я пытаюсь закричать, но глубина уже влилась в меня и не выходит даже бульканье.
И щупальца, крепко обхватившие меня и, подняв над краем колодца, передававшие в руки подбежавшим людям.
– Подавленные воспоминания, – донесся откуда-то, как из-под плотного ватного одеяла, голос психиатра. – Детская травма.
– Ч-что это делало в городском фонтане? – Я попытался прорваться сквозь одеяло, и кажется, мне это удалось, потому что сквозь мутную пелену забытья снова почувствовал запах табака доктора, щекотавший ноздри до чиха. – Почему оно было в фонтане?
– Это не относится к делу, – быстро сказал врач.
– Но это значит, что они в городе? Что они на самом деле здесь, среди нас? Все время среди нас!
– Прекратите! – раздраженно и совершенно непрофессионально отрезал врач, отчего я окончательно пробудился. – Сколько можно? Может быть, фонтан связан с рекой. Откуда мне знать. Вы благодарны должны быть, что оно оказалось в фонтане. А вы, как я могу понять, ни тогда не испытывали ни капли благодарности, ни сейчас.
Врач явно разозлился. Я ощутил стыд.
– Ну да, да, – замялся я. – Действительно, что это я.
– А то знаете, – хмыкнул доктор, снова раскачивая маятник, – это, пожалуй, как в старом анекдоте: «Это вы нашего Мойшу из реки спасли?» – «Да». – «А где шапочка?»
Я изобразил улыбку.
– Продолжим, – предложил психиатр.
Маятник уже вернулся к прежней амплитуде, и каждый его взмах сопровождался легким шорохом, словно где-то сыпался мелкий песок.
Я покорно закрыл глаза.
– Они не виноваты, – вкрадчиво нашептывал мне мягкий баритон. – Да, они не такие, как мы, но ведь и мы не такие, как они. Поэтому если говорить об их вине – то так же можно говорить и о вине нашей. Так что мы квиты.
Шшшух-шшшух – сыплется песок.
– Это просто обычная психология, – продолжает вещать врач. – Не более – но и не менее. Всего лишь набор самого непривычного для человека – и поэтому априори самого опасного и противного. Не лицо, не глаза, не кожа… не руки, не ноги, не туловище… все иное – а значит, априори чуждое. Чуждое – то есть враждебное. Всего лишь психология, не более… Нужно уметь справляться с ней…
Шшшух-шшшух…
Я открыл глаза.
Врач, откинувшись на стуле, пускал вверх колечки – правда, на этот раз уже какие-то бледные и жидкие.
– Ну как? – участливо спросил он.
Я прислушался к себе и пожал плечами.
– Не знаю. Не могу ничего сказать.
– Ну это хорошо, – кивнул врач, вынув трубку изо рта и пристально ее рассматривая.
– В смысле?
– Ну если бы вы сейчас почувствовали неудержимое желание возлюбить какого-нибудь осьминога, то можно было бы говорить о том, что сеанс провалился. Что я переборщил и нужно работать дальше, но уже в обратную сторону.
Я кисло улыбнулся.
– Спасибо.
– Не за что, – махнул рукой врач, выбивая трубку. – Точнее, есть за что. И тут уже спасибо вам, что расплатились наличными. Как-то не доверяю я этим чекам, знаете ли.
– А вы заметили, доктор, – вдруг невпопад вспомнил я. – Вы заметили, что раньше не было таких сезонов дождей?
– Что?
– Ну вот… я же сейчас вспомнил… не было раньше и таких туманов… и дождей… и сырости. Летом было солнце… и жарко было… ведь я именно поэтому и полез к фонтану…
– Раньше и трава была зеленее, и небо голубее, – усмехнулся доктор. – Еще один психотерапевтический момент – идеализация прошлого. Не берите в голову. На самом деле раньше было точно так же. А вот так же плохо или так же хорошо – это уже от вас зависит.
Бормоча это, он открыл ящик стола, достал брикетик чего-то грязновато-зеленого, распаковал и стал в нем ковыряться. По комнате снова поплыл терпкий солоноватый запах.