Я понял, что сеанс окончательно закончен, и стал собираться.
– Постойте, – вдруг окликнул меня врач, когда я был уже в дверях. – Сходите сегодня вечером в театр фон Клейста.
Я поежился.
– Будем считать это продолжением терапии. – Психиатр смачно затянулся свежераскуренной трубкой. – Положительный результат нужно залакировать. Кроме того, говорят, что там дают действительно хорошие пьесы. Попросите место в восьмом ряду.
Я кисло усмехнулся.
– Вы подрабатываете распространителем билетов?
– Скорее уж вносителем культуры в массы, – в тон мне ответил врач.
Уже сгустились сумерки, и туман начал выползать из подворотен и щелей, заглатывая подножия фонарей. Я не рассчитал с одеждой, и поэтому был вынужден плотнее кутаться в пальто и поминутно поднимать падающий отсыревший воротник. Огромные отъевшиеся крысы то и дело выкатывались из одного клока тумана – и исчезали в другом. Не нужно было гадать, почему театр из года в год выбирал именно это место – самое сырое, – но можно было посетовать, почему за эти годы никто – в том числе и его хозяева – не позаботился о том, чтобы здесь что-нибудь хоть как-то облагородить. Хотя, может быть, эти не заморачивались на такие мелочи.
Одна из крыс, выскользнув из тумана, не метнулась под ногами, а остановилась, поводя мордочкой и принюхиваясь к чему-то гораздо более важному, чем я. Я остановился. Крыса бросила на меня быстрый взгляд: видимо, оценила расстояние и степень опасности – и снова уставилась куда-то в туман. Потом переступила лапами, развернулась – и скользнула обратно, откуда пришла.
Я поежился. Голова у меня уже не болела, да – и за это, несомненно, стоило поблагодарить психиатра, – но нормальный здоровый страх непонятных мест – особенно если эти места не внушали ровным счетом никакого доверия – у меня никуда не исчез.
Я помялся на месте, вглядываясь в туман и отчего-то ощущая себя крысой, что только что видел. Мне хотелось поступить в точности как она: развернуться и быстро покинуть это место, – но что-то – то ли какой-то подростковый заочный стыд перед врачом за свою трусость, то ли желание завершить начатое – не давало это сделать.
За моей спиной послышались голоса. Какая-то компания – судя по обрывкам реплик, тоже направляющаяся в театр фон Клейста – обогнула меня, смерила пренебрежительными взглядами и пошла дальше.
Я отправился вслед за ней.
В билетной кассе из-за стекла на меня воззрилась морда – это же у них называется морда, да? – какого-то очередного головоногого. Существо что-то пробулькало.
– Слько блет?
– Что? – переспросил я.
Существо как-то пошло все складками, исчезло из поля зрения и вынырнуло через пару секунд с табличкой, которую приложило к стеклу.
«СКОЛКО БЕЛЕТОВ?» – гласило на ней.
– Один, – ответил я. – На восьмой ряд, если есть, пожалуйста.
Существо открыло было клюв, а потом махнуло щупальцей и приложило еще одну табличку.
«45». Пятерка была зеркально развернута.
– Грабеж, – больше для проформы, чем действительно желая торговаться, буркнул я и отсчитал требуемую сумму.
«СПСИБО» – была ответом мне табличка.
Мокрая бумажка билета расползалась в пальцах – ей-богу, лучше бы выбрали что-то поплотнее: картон там или металлические жетончики, да хоть деревянные палочки, в конце концов. Пока я дошел до своего места, он окончательно превратился в кашицу и проскользнул между моими пальцами. Я бы наклонился да подобрал – все-таки во мне была слишком хорошо привита привычка не мусорить, – но, бросив взгляд на чвакающую под ногами жижу, решил, что от одного билета хуже не будет.
В зале было не намного суше, чем на улице, – собственно, глупо было бы ожидать чего-то иного от шатра. Но зато по его периметру были установлены огромные – словно кустарно собранные из самолетных моторов – вентиляторы, которые гнали горячий воздух, и вместо промозглой сырости в зале царила удушливая сырость бани. И это было почему-то… уютнее.
Я огляделся по сторонам.
Театр, видимо, действительно пользовался успехом – во всяком случае, более двух третей мест было занято, и это я подошел за полчаса до представления.
Мое место находилось с краю – и я порадовался этому: в конце концов, если представление окажется отвратным даже на мой в высшей степени невзыскательный вкус, его всегда можно будет покинуть так, чтобы это не выглядело позорным бегством по ногам соседей.
Сцена была надежно скрыта от глаз набрякшим от воды плотным занавесом, но по едва заметному его колыханию и тихому хлюпанью, доносившемуся из-за него, было понятно, что там что-то происходит.
– Вы первый раз здесь? – спросила сидевшая рядом со мной девушка, кутавшаяся в отсыревший плед.
– Да, – ответил я.
– Завидую, – усмехнулась девушка.
– Чему? – осторожно спросил я.
– Тому, что вы в первый раз смотрите здесь представление. – Девушка говорила с каким-то легким, практически неуловимым и ощутимым скорее интуитивно акцентом.
– Вы не местная? – спросил я, разглядывая ее. Я действительно не видел ее раньше но, справедливости ради, нужно сказать, что я много кого из тех, кто находился в зале, не видел. Хотя на них можно было наплевать, а вот девушка…
– Нет, – пожала плечами она. – Я из… из соседнего города.
Она назвала город, который был чуть севернее.
– Идете за театром? – шутливо спросил я.
– М? – отозвалась она, глядя куда-то в сторону.
– Идете за театром, говорю? – повторил я. – Я ведь верно понимаю, театр сейчас только что оттуда.
– Ах да, да, оттуда, – кивнула она.
Занавес с тихим чваком поднялся.
– Марионетки? – не удержавшись, воскликнул я.
Девушка повернулась ко мне.
– Ну да, – недоуменно ответила она. – Это же театр фон Клейста.
Теперь можно было понять, что это была более сложная конструкция, чем банальный шатер. Половина крыши – назовем это крышей, хотя с той же долей точности можно было назвать и куполом – попросту отсутствовала, открывая нашим взорам ночное небо. Поэтому распластавшиеся на подставках высотой в два человеческих роста осьминоги – во всяком случае, они были похожи на осьминогов – могли в полной мере наслаждаться моросящим дождем. Но, видимо, им этого не хватало, поэтому то и дело еще выше, скользя по подкупольным балкам, пробегали маленькие осьминожки – наверное, будь это человеческий театр, их бы называли мальчишками на подхвате – и выливали на кукловодов ведра воды.
Часть воды попадала на марионеток и стекала по их деревянным – хотя нет, дерево бы не выдержало постоянной сырости, скорее какой-то иной материал, вероятно кость – лицам потоками слез.
Хотя, надо сказать, это было весьма в тему сюжета.
Давали «Медею». Старую, древнюю, замшелую «Медею». О которой уже добрую сотню лет как не вспоминали на человеческих сценах – и вот так внезапно, в глухой провинции, на сцене этого причудливого нелюдского театра…
В этом было что-то завораживающее, да.
Марионетки в человеческий рост, чьи черты воспроизводили в малейших деталях черты человеческие, – и можно было бы принять их за людей, если бы не гнущиеся во всех направлениях конечности и совершенно нечеловеческая гибкость тел. Марионетки, разыгрывавшие античную драму в полном молчании, под аккомпанемент лишь шума дождя.
И над всем этим – огромные осьминоги, крепко держащие в щупальцах веревки от марионеток, одновременно и кукольники и крестовины…
Раздался утробный гудок. Осьминоги сложили щупальца, а марионетки, печально брякнув, обвисли. Люди зашевелились. Кто-то встал и направился к выходу, кто-то начал переговариваться.
– Антракт, – произнесла девушка вслух.
Я понял, что она таким образом избавляет меня от неудобства задать вопрос, и почувствовал к ней благодарность.
Занавес упал мокрой тряпкой – и до меня докатилась волна сырости.
– Почему они показывают наши пьесы? – наклонился я к девушке.
– Что? – не сразу переспросила она.
– Почему они показывают наши пьесы – почему не свои?
– А вы раньше видели эту?
– Нет, – признался я.
– Тогда какая вам разница?
– Но если это их театр… неужели у них нет своих?
– Ну, может быть, вы просто не готовы видеть их пьесы?
Я рассмеялся. Девушка сухо улыбнулась и поправила плед, закрывающий ноги.
Меня кто-то толкнул. Рыхлый парень с лицом дауна и тянущейся из краешка губ ниточкой вязкой слюны протягивал в мою сторону поднос, заставленный стаканами, из которых поднимались вверх струйки пара. Пахло чем-то терпким и сладковатым. Я сделал отталкивающий жест рукой, парень понурился и пошел дальше по рядам. Там к нему были более приветливы – и даже что-то покупали. Парень неуклюже, работая лишь правой рукой – левая, видимо больная или сломанная, безвольно висела под рубашкой, – пересчитывал деньги и, кажется, ровным счетом ничего не понимал в них.
– У них тут работают люди? – удивленно спросил я.
– Почему бы и нет, – пожала плечами девушка. – Посредники, переводчики, улаживатели всяческих дел с городскими администрациями – почему бы и нет?
– Разносчики напитков, – подхватил я.
– Почему бы и нет? – повторила девушка. – У вас же в театрах тоже разносят напитки и еду?
– В кино, – поправил я. – В кинотеатрах. Иллюзионах. Вы перепутали.
– А, – неопределенно ответила девушка. – Ну да, конечно, перепутала. Извините.
– Конец, – снова произнесла девушка через полчаса, когда прозвучал еще один гудок. Собственно, она этого могла и не говорить. Медея поднялась в небо с мертвыми детьми на руках, Ясон остался бессильно взывать к Зевсу – действительно конец.
– Хорошее представление, – сказал я. Не знаю, насколько это было искренне, но в тот момент я сам себе верил.
Люди вокруг нас уже пробирались к выходу, поднимая воротники и раскрывая зонтики, девушка же не вставала. И вместе с ней почему-то сидел и я.
– У вас очень интересное лицо, – внезапно сказала она, бросив на меня быстрый взгляд.