лась в ее сознании. Все в городке судачили тогда об отце, окончившем свои дни в психиатрической лечебнице… Но я рос тихим, бесконфликтным мальчиком, и мама с облегчением списала все на подростковый возраст. Как бы мне самому хотелось в это верить…
Смерть деда оказалась новой болью, новыми вратами. Мои сны преобразились. Я помню первый «новый» сон ярче «самого» первого. Мы легли спать как обычно, и впервые за долгое время я не чувствовал всего, что происходит в доме. Такое иногда случалось, и я с радостью, омраченной похоронами, стал засыпать, зная, что сегодня сны не придут. Я ошибался.
Миры сменяли друг друга с небывалой скоростью, набирая все более и более головокружительный темп, и их жуткие обитатели с визгом отпрыгивали с моей дороги. Когда я уже перестал воспринимать все, что происходило вокруг, меня… выбросило. Я долго подбирал сравнение этому ощущению, и вывел его только сейчас: это как прыгнуть в один конец длиннейшей трубы, заклеенной изнутри сотнями изображений, которые породила нечеловеческая фантазия, а потом с грохотом вылететь из другого конца. Твой путь начинается и оканчивается в одном и том же мире, однако восприятие до и после прыжка будет совершенно разным…
О да, я очнулся в нашем мире. Более того, на улице родного города, поздно ночью. Однако не в своем теле. И не в чужом. Не уверен, имею ли я тело в этом состоянии. Единственное, что могу сказать точно – в таком состоянии я себе не хозяин.
Так начались мои ночные похождения. Не-я предпочитало держаться теней, избегая жилищ и излишне освещенных улиц, изучало, внимало, подглядывало. Однажды я увидел, как юный наркоман убил в подворотне старушку ради одного цента. Это было его первое убийство, и он в ужасе убежал, бросив складной ножик на тело несчастной женщины. Не-я тоже бросилось прочь, но краем глаза я успел увидеть, где это произошло. На следующее утро я впервые в жизни прогулял школу, чтобы прийти туда, убедиться… И нашел тело.
В лечебницу меня забрали после очередного нервного срыва, случившегося прямо в школе. Двери всех школ в округе закрылись с тех пор для моей персоны: репутация, и так подмоченная тем, что я имел глупость рассказывать о некоторых моих видениях ребятам, разрушилась окончательно.
Моим лечащим врачом был доктор Алан Краули. Мы оба оказались большими любителями классической литературы и «Тысячи и одной ночи», поэтому быстро нашли общий язык. Своими необычными и совершенно безболезненными методами доктор за два месяца лишил меня способности видеть сны. После выписки мы оставались в дружеских отношениях вплоть до его смерти в 1917-м.
В 1919-м мы с матерью переехали из Штатов в Город. Я начал понемногу забывать о странностях, что творились со мной в детстве, и с головой погружался в новую жизнь. Счастье длилось до 1936 года, пока я не ввязался в журналистское расследование некой секты, члены которой приносили людей в жертву своему безумию. Я был ловок, опытен и все еще мечтал о славе, несмотря на свои сорок шесть. Моя статья всколыхнула Город до основания. Сектантов схватили, но у них оказались отличные адвокаты. Постановлением суда их поместили в городскую психиатрическую лечебницу, откуда выпустили в феврале 1937-го. За пару месяцев они разрушили жизнь каждого полицейского, причастного к их заключению, а также мою. Город гудел по этому поводу примерно до того момента, когда след преступников простыл далеко за его пределами…
Жизнь продолжалась.
А я, можно сказать, умер в марте 1937-го, сглатывая слезы над телом жены. Убитый горем, я бросился посещать всех колдунов Города, страны` и даже зарубежья, ушел головой в библиотеки… Но ничто не могло побороть возвратившиеся сны. Хорошо хоть, я не бегал по ночам, как после смерти деда, иначе бы уставал больше обычного…
В один прекрасный момент я понял, что после методов Алана Краули лучшее средство от снов – это добрая бутылка виски. И если бы безжалостная тень прошлого не дотянулась до меня осенью 1948-го, быть может, я прекратил бы свое жалкое существование «вследствие алкогольной интоксикации». Кто знает?
Автомобиль с ревом ворвался в ночную дрему ничем не примечательной улочки на окраине и остановился напротив дома, где я снимал квартиру. Полицейский вышел из машины, по привычке потянувшись за сигаретой в нагрудный карман формы, но тут же одернул себя. Я узнал его – Август Скалл. Как не узнать…
Лейтенант поднялся до пятого этажа и без особых проблем вошел в мою квартиру, запертую на одну лишь короткую цепочку. За скрипом петель его ожидал мрак, который от невообразимой смеси перегара и кислого пота показался еще более густым, чем снаружи. Он пришел в себя, только когда прокашлялся. В горле, однако, все равно застрял клин из чего-то сухого и прогорклого.
Август зажег свою модную зажигалку, дабы как можно скорее отыскать другой источник света – бензин был на исходе. Не прошло и минуты, как поиски увенчались успехом: в верхнем ящике тумбочки, что стояла возле входной двери, лежал короб с тонкими свечками, которые я использовал для медитации. Август зажег четыре. Их хватило, чтобы осветить комнатушку целиком.
«Куда ты спрятался?» – скрипнул зубами Август, не найдя меня здесь. Чуть не подпалив пальцы из-за нервозности движений, он зажег пятую свечку и ворвался в кухню. К уже имеющимся запахам добавилось зловоние от вавилонской башни посуды. Август не без опаски заглянул в туалет и ванную, но и там никто его не встретил, кроме замызганного кафеля.
«Тварь! Урод! Куда ты в такой час мог… ублюдок!» – беззвучно сквернословил лейтенант, выламывая балконную дверь. Ему нужно было хоть ненадолго оградиться от этой невыносимой вони, обдумать дальнейшие действия. Если он не найдет меня через полчаса…
Ценой выбитой двери лейтенант установил, что она была заперта снаружи. А кем – догадаться не трудно.
Я представлял собою жалкое зрелище, скрюченный на полу в одной рубахе на голое тело. Нескладное лицо ежилось в физиономию пьяного саможаления, которую лейтенант тут же захотел стереть раз и навсегда. Еще Августу хотелось вправить непропорционально большой подбородок, который я всегда выставляю вперед, когда сплю или думаю.
Растолкать меня оказалось задачей непосильной. Только после второй кастрюли холодной воды я выдал что-то помимо бессвязного бормотания, от которого Августа почему-то бросило в дрожь. Я захлопал глазами, уставившись на него немигающим взором. Наверное, именно так трезвеющие алкоголики смотрят в глаза своей белой горячке.
– Август? Ты не сон?.. – Голос мой был глух, словно я выдавливал звуки куда-то вовнутрь себя.
«Нет времени!» – взвыло лицо лейтенанта, и он бросился доставать из шкафа первые попавшиеся брюки и пиджак. Я непонимающе воззрился на протянутую одежду и, словно спохватившись, начал одеваться. Август тем временем ушел на кухню и отыскал там бутылку с плещущимся на дне пивом.
– Опохмеляйся, – проронил он, бросая мне бутылку как кость собаке.
Я и набросился на нее как собака, опустошив содержимое с чавкающей жадностью.
– Полегчало? – справился лейтенант, потушив все свечи, кроме одной. – За мной.
Полегчало только на втором этаже. Я неуверенно перестал опираться на его плечо и к автомобилю подошел уже самостоятельно. Но залезть внутрь без посторонней помощи все же не сумел.
– Сны вернулись, дружище, – сообщил я, когда Август запустил двигатель.
Лейтенант на секунду застыл в оцепенении. Взглянув на еще не до конца очнувшегося меня, свернул на противоположную полосу и проговорил ровным голосом:
– Давно они у тебя?
– Со времени последнего расследования, – шмыгнул я носом. Он передернул плечами и нажал на газ.
Август знал все – мои сны, их чудесные свойства и то, какой ценой они мне обходились. Он был единственным другом, еще с детства. Наши семьи вместе переехали в Город…
– Насчет твоего последнего расследования, – пробормотал Август, не зная, как продолжить.
– Все знаю. Видел во сне, вчера. Алкоголь… перестал помогать, – объяснил я после короткой заминки.
Лейтенант скосил взгляд в мою сторону, однако промолчал. Его мозг отяжелел от непрошеных воспоминаний: широкий кабинет с аляповатыми картинками на стенах, приоткрытое окно, из которого льется беззаботный солнечный свет, и психолог, который талдычит, что я не в себе, и верить моим россказням нельзя. Пытка повторяется час за часом, день за днем, с амплитудой забиваемой сваи. Наконец Август не верит даже самому себе – ведь я всегда предоставлял доказательства своих видений…
«Хватит! – оборвал он себя. – Не следует потворствовать фантазиям больного человека, а то сделаю ему хуже… Черт, и почему мне кажется, что это не мои слова?!»
Я вздрогнул и окончательно проснулся. Чужие мысли всегда действовали на мою голову как добрый удар кувалдой.
…Изучая дневник английского иезуита Хьюго Блэкмора, который в XVII веке вел миссионерскую деятельность в племени индейцев-круутхи, я натолкнулся на любопытную запись. Ночью 22 марта 1648 года Хьюго не мог уснуть. Проворочавшись часа четыре кряду, он вышел из своего вигвама, чтобы остудить голову свежим воздухом. Миссионер отметил, что в небе висел тончайший серп стареющей луны. Внезапно Хьюго обдал холодящий кости ветерок, и каждая клетка его существа почувствовала на себе пристальный взгляд. Он в тревоге озирался по сторонам, и вдруг каким-то образом осознал, что тьма в ближайших кустах колыхнулась. Сами же кусты оставались недвижимыми. Видение исчезло так же быстро, как возникло, но миссионера до самой смерти преследовал этот взгляд – концентрированная пустота, что неведомым образом отгрызла кусочек его души…
Г.Ф.
К мраку присоединился жидкий туман – словно полупрозрачные шоры на глаза, – когда мы приехали в другой конец города. Август остановился чуть поодаль от оцепления. Мы молча переглянулись и вышли на улицу.
Всюду, покуда хватал глаз, красовались симпатичные особняки и поблескивали от влаги аккуратные лужайки. Мы стояли посреди так называемого Всхолмья, где жили самые состоятельные горожане. Как в таком респектабельном районе мог свить гнездо целый выводок психов, для меня оставалось загадкой. Август пояснил, что их укрывал Диомед Маркопулос, известный даже за пределами Города астроном и меценат. К тому же эти странные, но интеллигентные люди никому не докучали, а всего лишь праздно шатались по мощенным «под старину» аллеям. Всем, кто задавал вопросы, Диомед говорил, что это его иностранные коллеги, которые помогают работать над одним сложным проектом. Если бы из той моей статьи редактор не вырезал все фотографии, местные без труда узнали бы в них избежавших правосудия сектантов… Так или иначе, пока «астрономы» не захватили заложников, на них не обращали внимания.