Особняк Диомеда оцепили на славу – пока Август продирался к капитану, я насчитал два фургона и десять патрульных машин. Полицейские стояли не таясь, всем свои видом демонстрируя невозмутимость и отсутствие плохих намерений. Взглянув в единственное освещенное окно, я понял почему: один из сектантов, бритоголовый Милош Ристич, держал на горле заложника что-то острое. Я машинально потер грудь – силищей этот худосочный старикашка обладал поистине бычьей.
– Вот ты где! Еще пять минут, и мои парни превратили бы это место в винегрет из дерева, камня и дерьма, – поприветствовал Августа капитан Бальц.
– Здравствуйте, – сказал я. Капитан всегда напоминал мне локомотив: как габаритами, так и привычкой медленно разгоняться. Однако если он разгонялся…
– Ах, звезда спустилась на землю, – изрек Бальц. – Твои дружки сгорают от нетерпения. Оказывается, ты настолько важная персона, что, если не явишься, они перережут глотки семи невинным людям.
– Очень жаль, что так получилось, – проговорил я.
– Засунь свое сожаление знаешь куда? – отозвался Бальц. – Если бы ты передал свое дело полиции, этого бы не случилось. Или слово «сенсация» действует на крупицу твоих мозгов как удав на кролика?
– Из-за внутренних склок вы бы тянули с моим делом до последнего, – сказал я, не сводя глаз с квадратного лица собеседника.
Смешок Бальца разросся в громкий хохот, похожий на сиплый лай. Посерьезнел он так же быстро, как развеселился.
– Однажды, когда буду не при исполнении, я распихаю по карманам записки с твоим адресом, испишу им все руки, а потом зайду в кабачок Дейва – ну, там еще толкают кокс, замотанный в ношеные женские трусы, – и нажрусь, как никогда раньше. Надеюсь, ты будешь где-нибудь далеко и отделаешься разгромленной квартирой… Ладно, хватит скорбеть о распотрошенной семье. Как гражданский, ты имеешь право отказаться идти к своим приятелям, чтобы они спокойно прибили заложников. Ответных мер тебе не светит. Официально, – с холодящей кровь ухмылочкой добавил Бальц. – Ну так что?
– Я бы и так согласился, – ответил я несколько сдавленнее, чем хотелось.
– Не сомневаюсь.
Бальц выхватил у помощника рупор.
– Он пришел! – встревожил округу усиленный в несколько раз голос капитана. – Повторяю, он пришел! Отпустите заложников! Повторяю! Он пришел! Отпустите заложников, как обещали!
– Пусть выйдет вперед! – крикнул Ристич, приоткрыв окно свободной рукой.
– Ваш выход, принцесса, – бросил мне Бальц. – И не вздумай делать резких движений!
Я взглянул на Августа: тот едва заметно кивнул, похлопав себя по кобуре с пистолетом. От того что меня прикроют, легче не становилось.
Я пролез под предупреждающую ленту и зашагал к особняку, напоминавшему виллу древнеримского наместника. Помнится, Диомед был главным спонсором античного музея, что открыли в Городе три года назад… На том вечере я даже перекинулся с ним парой слов. Главный редактор потом разнес репортаж в пух и прах, обозвав меня «бутербродным журналистом», однако текст вышел в печать без существенных изменений.
Мне хотелось вспомнить еще какой-нибудь случай из жизни, даже всю свою жизнь, только чтобы отвлечься от настоящего… Но мозг забарахлил как припесоченные шестерни, и на ум пришел один только страх за свою шкуру – противный и склизкий.
Я остановился возле входа, сглотнув пересохшим горлом. Дверь открылась.
– Александр, – сорвалось у меня.
Несмотря на то что этот русский был далеко не главным в секте, наиболее зверские злодеяния творил именно он. Все мое существо кричало о том, чтобы отвести взгляд от его чистых голубых глаз… но нельзя, иначе псих воспримет это как слабость – непростительный, по его мнению, грех.
– Отойди, – сказал Александр, продолжая буравить меня немного расширенными зрачками.
Не успел я подвинуться, как он вытянул за волосы заложницу – бледную, болезненного вида женщину. Судя по отсутствующему выражению лица, подонки накачали ее наркотиками. Александр вышвырнул женщину на улицу и встряхнул руками, словно очищаясь от грязи. Все эти несколько секунд безумец не смотрел мне в глаза, и я, к своему стыду, ощутил негу облегчения. Но…
– Твоя жизнь за ее, – прошептал Александр. Его взгляд пробуждал в мозжечке легкое головокружение. – Твоя – за ее.
Он сделал приглашающий жест, и я как зомби шагнул за порог особняка. Александр мигом захлопнул за мною дверь.
– Вы обещали отпустить всех заложников! – громыхнул Бальц где-то на заднем плане.
– Все зависит от журналюги! – Голос Ристича эхом прокатился по необъятному вестибюлю, хотя стоял он в комнате на другом конце особняка.
– Забыл, что такое красивая жизнь? – визгливо хихикнул Александр, приняв мое замешательство за восхищение богатым интерьером. – Поторопись, мозгляк. А, подожди. Чуть не забыл.
«Как же без повязки…» – подумал я, когда Александр завязывал мне глаза толстым шерстяным платком. Признаюсь, остатки мужества ушли в эту беззвучную иронию как вода в песок.
– Не туго? А, неважно. Идем.
Александр явно вознамерился сбить меня с толку. Мы ходили кругами, трижды спускались в подвал, а из подвала еще ниже, потом вновь поднимались, вновь ходили кругами… Мне стало казаться, будто нас поместили внутрь сложной формулы с бесконечным количеством переменных, каждая из которых не желала оставаться на своем месте. Псевдоматематическая аналогия остудила мой разум, который и так соскальзывал с кончиков пальцев…
Повязку содрали неожиданно, и неожиданно яркий свет отнял у меня зрение. Никогда в жизни беспомощность не захлестывала меня как в тот миг… даже в не-теле ночного бродяги я чувствовал себя гораздо свободней. Александр толкнул мое обмякшее тело на какое-то мягкое сиденье, и я был не в силах сопротивляться.
– Погасите половину ламп, пожалуйста.
Лампы погасили, отчего разноцветные круги в глазах стали заметно ярче. Но чтобы узнать этот баритон, глаза мне были не нужны. Лоренцо Боннучи, лидер секты. Именно это отродье в человеческом обличье пробудило во мне сны.
– В нашей встрече было бы нечто судьбносное, не знай мы оба о ее закономерности, – молвил Лоренцо тоном, коим диктуют секретарям новорожденные афоризмы.
Как многое хотелось сказать в ответ! Я мог поселить в его мозгу образ захлебывающейся в собственной крови Марты, которую я держу на руках даже спустя столькие годы, или обрушить толику боли от моей еженощной пытки, крючьями расковыривающей стены моего разума… Но я ответил словами и голос мой надломился:
– Чего вы добиваетесь?
– Невежества, – ответил Лоренцо, как будто не удивившись моему вопросу (которому я сам изумился, и очень). – Правда слишком сложна и пугающа, человечество никогда не будет готовым даже прикоснуться к ней. Но из-за этих германских… дилетантов правда сама ломится к нам на порог.
– Простите, но я не понимаю, что вы несете.
Лоренцо мягко рассмеялся.
– Хотя твое внутреннее око смотрит сквозь прикрытые ресницы даже во сне, ты видел достаточно, чтобы понять меня. Благодари свои «ресницы», ибо с широко раскрытыми глазами ты провалился бы в пучину безумия сразу же после первого сна.
Сны. Откуда он… Догадка обожгла медузой.
– Вы.
– Мы, – согласился Лоренцо. – И не спрашивай, «зачем» и «почему я». Ответ на второй вопрос – «просто потому что». Зови это судьбой, закомерностью, или случаем, но избранником оказался ты. А «зачем»… Ты журналист и, как никто другой, должен чувствовать… знать. Разве не очевидно, что мир сходит с ума? Исчезновения людей и техники – зачастую на глазах удивленной публики. Трупы чешуйчатых гуманоидов, которых по всей Атлантике от Лиссабона до Нью-Йорка. Резко подскочивший процент сумасшедших. Необъяснимые уродства у сотни тысяч новорожденных только в Европе. Культы примитивных божков, которые плодятся среди совершенно разных слоев общества – от чернорабочих из Латинской Америки до господ, уважаемых в научных и светских кругах. Европа сотрясается от волнений, но демонстранты сами не знают, против чего выступают. Германские рабочие и вовсе свернули свой путч, едва фюрер отдал четкий и неоднозначный приказ разойтись по домам. Штаты бурлят от массовой истерии по ложным пророкам и беллетристов, строчащих мистическую бульварщину со скоростью станкового пулемета. Кстати, твои рассказы, пародирующие весь этот мусор, великолепны. Сам придумал название этим… шогготам?
– Сам, – выдавил я. Многое, о чем он говорил, я читал в газетах.
– Как понимаешь, перечислены только общедоступные и косвенные признаки. Истина намного, намно-ого хуже… Но Городу знать о ней необязательно. Он и не пытается. Горожане сознательно приводят к общему знаметелю дешевые ужастики и новости внешнего мира. Страхи помещены на полку несуществующего, и теперь можно спокойно заняться повседневными делами, не так ли? Куришь?
Я помедлил, прежде чем ответить:
– Уже нет.
– А я – еще да, – пожал плечами Лоренцо. Пока он доставал все необходимое, затем прикуривал, я пытался вглядеться в его лицо. Безуспешно. – Именно поэтому твоя статья забылась так быстро. Именно поэтому изолированный от внешнего мира Город не сгорит в разгорающемся пожаре безумства – то, на что человеку наплевать, для него не существует. Осталось всего ничего. Изолировать Город физически – раз. Завести себе защитника от несколько более… внеземных проблем – два. С первым мы пока что успешно справляемся. Со вторым… – Лоренцо глубоко затянулся, сумев выпустить два изящных колечка дыма. – Разверните лампы в другую сторону, пожалуйста.
Лампы развернули, и за спиной Лоренцо разверзся колодец шириной с футбольное поле. На неверных ногах я приблизился к его краю.
– Цельметаллическая бездна, – выдал я.
– Цельметаллическое сердце, я бы сказал, – усмехнулся Лоренцо.
Блики от сотен электрических ламп играли на начищенной поверхности циклопического котла с рифленым дном, образуя дьявольски сложный узор, кусочки которого были мне знакомы благодаря похождениям разума за пределами нашей планеты. Я протянул руку вниз, повинуясь непонятному порыву, но пальцы наткнулись на невидимую преграду.