– Стекло, закаленное мучениями тысяч, – проговорил Лоренцо. – Душа вашей жены тоже внесла лепту в создание этого материала, самого крепкого в шести ближайших к этому мирам.
Я бросился на Боннучи, чтобы размозжить его голову о поверхность крепчайшего стекла семи миров, но он осадил меня одним только леденистым взглядом.
– Ты погляди лучше на трубки! – молвило отродье как ни в чем не бывало. – Понадобилось втрое больше жертв, чтобы закалить их.
Я поднял взгляд и увидел две полупрозрачных трубы, которые крепились одним концом к невидимому стеклу, а другим уходили куда-то вверх. Шириной они были таковы, что внутри могла спокойно пройтись взрослая корова. Приглядевшись, я заметил третью трубу, похожую на гигантский стилус. Она крепилась к прозрачной крышке под идеально прямым углом.
Неверный блик высветил еще одну деталь дьявольского механизма – гигантские клапаны, тоже из стекла, что перекрывали трубы, выступая наружу относительно тонкими горлышками.
– Сюда, – велел Лоренцо, указывая на свое сиденье. Я не заметил, как он поднялся.
– Не…
– Ты ведь хочешь, чтобы все это прекратилось? Уйти домой, забыв о снах? Встретить ее…
– Ее нет! – взревел я и осел наземь, хватая ртом воздух. – Боже, нет… ее…
– Здесь ее действительно нет, – успокаивающе произнес Лоренцо. – Но там, куда ты попадешь, исполнив свою работу, она тебя ждет…
– Смерть?
– Нет.
Мы так и стояли: я на коленях, сжимая руками голову, а он – показывая широким жестом на свое треклятое сиденье. Наконец, я подполз к ногам Лоренцо, и он помог мне усесться. Три человека приковывали мои руки, ноги и голову. Я узнал влажные прикосновения Александра и вздрогнул всем телом.
– Тише, тише… – проговорил Лоренцо.
Секунды ползли по моему телу как ядовитые сколопендры. Тишина… тишина… тишина… набатом разрывала меня изнутри… Я с великим удивлением понял, что засыпаю.
– Еще не время, – прошептал Лоренцо, прихлопнув меня по лодыжке. Он сидел передо мной на полу. – Еще чуть-чуть…
Я вздохнул. Это все, на что я был способен.
– Ты знаешь устройство четырехтактного дизельного двигателя? – Признаюсь, его манера задавать неуместные вопросы начала выводить меня из себя, и я резко оживился. – Нет? Ничего, я расскажу. Первый такт – впуск. Он соответствует нулю-ста восьмидесяти градусам поворота коленвала.
С неуместным шлепком поднялся один из клапанов, и мои барабанные перепонки едва не распотрошил дикий визг. Словно в ответ прогрохотал оглушительный металлический скрежет, и я по мере возможностей посмотрел вниз… Рифленый пол уходил еще ниже.
– Поршень двигается от верхней мертвой точки до нижней. Одновременно открывается впускной клапан, и в цилиндр поступает свежий воздух с улицы.
Пол с раскатистым щелчком остановился. Клапан встал на место.
– Второй такт – сжатие. Поршень двигается к верхней мертвой точке, из форсунки поступает топливо, и происходит оно…
Пол двигался замедленно, с явным усилием преодолевая сопротивление воздуха. Воздух реагировал на это с тоненьким визгом, от которого из моего мозга повылетали несуществующие иголки. Пол почти соприкоснулся со стеклянным потолком, и я кожей ощутил расползающиеся по нему микротрещины. И тут в мою сетчатку въелась желтоватая вспышка.
– Третий такт – расширение, – бубнил Лоренцо. – Воздух воспламеняется, и под действием взрыва поршень совершает рабочий ход вниз.
Буря пламени охватила все имеющееся пространство и с ревом потянуло пол вниз.
– Четвертый такт – выпуск. Поршень поднимается вновь, поднимая продукты сгорания из цилиндра, – завершил Лоренцо.
Вновь щелчок, символизирующий достижение полом нижней мертвой точки. Со скрипом открывается второй клапан, и пламя медленно уходит в него, по мере того как пол поднимается…
– Неплохая демонстрация, а?
– Однако я здесь не для шоу, – услышал я свой невпечатленный голос. Сам же я был в смятении от этой монструозной штуковины. В основном потому, что не понимал, откуда они брали столько энерги, чтобы заставить ее работать, и для чего она предназначалась. Лучше бы я никогда не приходил к пониманию… никогда…
– Все верно, – сказал Лоренцо. – Давайте же закрепим наши знания!
Беззвучно поднялся первый клапан, и я поежился в ожидании потрошащего визга… но в ответ услышал крики и брань на немецком. Из трубы кувырком вылетел Бальц.
– Вы? Как?! – только и смог ахнуть я.
– Первый такт – впуск, – не меняя тона, проговорил Лоренцо. – Поршень двигается от верхней мертвой точки до нижней. Одновременно открывается впускной клапан, и в цилиндр поступает свежий воздух с улицы… А вместе с ним – доблестный служитель закона.
С металлическим скрежетом опускался рифленый пол, но стоны капитана доносились даже сквозь эти звуки.
Раскатистый щелчок, отозвавшийся в сердце.
– Второй такт – сжатие. Поршень двигается к верхней мертвой точке.
Пол двигается замедленно, с явным усилием преодолевая сопротивление воздуха. Вопли Бальца сотрясают мои нервы, прочно оседая в памяти. Под диким давлением у него сначала слезает кожа – как плавленая резина или шоколад, тающий под светом палящего полдня, – затем лопаются глаза. Бальц визжит, и струнами лопаются его голосовые связки. Трещат кости. Пол почти достиг верхней мертвой точки, и я понимаю, что Бальц еще жив.
– Третий такт – расширение, – напоминает Лоренцо. Я слышу его голос, словно он стоит на другом берегу реки. На заднем фоне почему-то играет волынка. Мою сетчатку пронзает бесцветная вспышка. Я закрываю ослепшие глаза, но вижу… вижу! Пламя окутывает извивающееся тело, но Бальц еще жив… будет жить вечно…
Щелчок!
– Четвертый такт – выпуск. Поршень поднимается вновь, поднимая продукты сгорания из цилиндра.
Со скрипом открывается второй клапан, и пламя медленно уходит в него, по мере того как пол поднимается…
– Закрепим наши знания, – повторяет Лоренцо.
Я видел их смерти. Все их смерти. Полицейских, заложников – всех. Лоренцо перечислял такты, а я смотрел. Клянусь, я закрывал глаза, но мое внутреннее око я был закрыть не в силах, я кричал, но не мог перекричать их. Я и сейчас слышу щелчки, металлический скрип, визг воздуха. Их чудовищные трансформации стоят перед глазами, но я не слышу их голосов. Совсем. Не слышу. Я молюсь за их души и благодарю Бога за милосердие к тем двоим, кто свернул шею, выпав из первой трубы. И малодушно благодарю его за то, что потерял сознание до того, как они добрались до Августа.
…Хьюго целый день беседовал с вождем-шаманом круутхи о ночном происшествии. Миссионер почти ничего не рассказывает о содержании разговора, лишь отпуская на его счет такие слова как «богохульство» и «нечестивые языческие обряды». Он покинул племя, а через неделю индейцев всех до единого перебил испанский корпус. На этом геноцид не окончился: Хьюго посвятил остаток жизни, уничтожая все упоминания о круутхи, до которых он мог дотянуться, любую память о них…
Г.Ф.
Я медленно приходил в себя, ощущая ребрами каждую неровность каменного пола. Голова пульсировала как один сплошной нарыв, а в глазах стояли обрывки незапомнившихся сновидений. Я медленно поднялся на ноги и ощутил на руках и ногах тяжесть массивных кандалов. Было темно, и только где-то вдалеке подрагивали отблески одинокой свечки. Гремя цепями, я зашарил по полу и вскоре нащупал сухую соломенную подстилку. Ничего не оставалось, как забраться на нее и ожидать своей участи. Я был опустошен.
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем отблески дрогнули и через несколько мгновений обратились в полноценный свет – далекий, тусклый, но приближающийся. Я зажмурился, когда тюремщик подошел слишком близко и начал степенно возиться с замком.
– Каково это, быть собачкой на цепи? – спросил он.
– Тебе лучше знать, Александр.
Тишина нависла взмахом кулака, но псих лишь рассмеялся – немного плаксиво и повизгивая.
– Мы подчинили тебя, псинка. Всеми теми жертвами. Мы разрушили твои барьеры – тук, тук… и ты стал наш. Апорт, Шарик!
Он поставил передо мной наполненную тарелку, стакан с водой и ушел. Я сидел, стараясь не глядеть в сторону пищи, а время шло, измеряясь ударами сердца, а потом и вовсе целыми вечностями. Я не заметил, как уснул.
Миры мелькают перед моим внутренним взором, но это был уже не прыжок веры, а барахтанье в прочных сетях. Я оказываюсь посреди какой-то комнаты – беспомощный, обездвиженный. Тела не чувствую… Значит, не-я пробудилось.
– Почему ты перестал заклинать, Диомед?
– Все готово, Лоренцо, – ответил невзрачный голос. – Когда погаснет последняя свеча, они воссоединятся…
– Журналист нас не слышит? – обеспокоился Лоренцо.
– Исключено.
Я пытался осмотреться (для этого мне не нужно было приходить в движение), но тщетно.
– Массовые исчезновения полицейских не вяжутся с твоим планом о содержании Города в неведении. – Диомед явно продолжал спор, начатый еще до ритуала. Я услышал, как он встает, расправляя складки на одежде.
– Вздор, – бросил Лоренцо. – Немногочисленных свидетелей подвергли методам Алана Краули, а остальные находятся под благотворным влиянием средств массовой информации. Город спит спокойно.
– Ты слишком переоцениваешь средства массовой информации…
– А как же оглушительный успех радиопьесы «Война миров» в Америке? «Леди и джентльмены! Только что мне в студию принесли телеграмму с места событий в Гроверз-Милл… Секунду… Вот – по крайней мере 40 трупов найдено в поле к востоку от деревни. Все тела обуглены и изуродованы до неузнаваемости». Итог – миллион клюнувших. Сотни тысяч укрывшихся в лесах. Сразу несколько церквей объявили Армагеддон. Негры, конечно же, бросились мародерствовать. Так что не я переоцениваю, а ты недооцениваешь.
– Да будет так, – пробормотал Диомед.
– Думаешь, это мой план? Основатель предсказал приход Иных за тысячи лет. Ты сам читал его Книгу. Последующие магистры лишь дорабатывали его великий план. Но время пришло. Если наше оружие покажет себя в Городе, то, быть может, шаг за шагом мы отвоюем планету у Иных…