Почти довольный собой и своим времяпровождением, я направился к столику, за которым сидел предусмотрительный клиент. Ну здравствуй, поганец. Чего это ты убегать вздумал, а? Наверное, натворил что-нибудь непотребное? Риторические вопросы. Ясно, что натворил, иначе Хозяин за тобой не послал бы. Для беспристрастности мне вообще-то и знать не полагалось, в чем состоят прегрешения клиентов. Но задним числом могу сказать: это тяжкие преступления. Особо тяжкие. Чтобы представить, насколько тяжкие, просто вспомните о том, что братья-поджигатели Пайфер все еще свободно раскатывают на своих велосипедиках. А доставленные мной клиенты – нет. Для них свобода закончилась. Подозреваю, что там, где они находятся сейчас, пытка не закончится никогда.
Я расположился на дугообразном диване, стараясь не совпадать с тенями. Ощущение, будто кто-то шевелится в кишках и в голове, быстро надоедает. И вот передо мной очередной беглец. Вижу по глазам, что он догадывается: попытка побега ему тоже зачтется. Такие не признают своей вины и не раскаиваются в содеянном. Мне без разницы. Я должен доставить его куда следует, даже если он на коленях будет молить о пощаде. Но этот не будет. Я бы с удовольствием его немного покалечил, однако, пока клиент сам не нарвался, это против правил. Все-таки мои должностные обязанности заключаются в другом.
Рожа у клиента была ничем не примечательная, а его адвоката – простите, проводника – я и так уже видел. То, что мерзавчик пытался меня задавить, значения не имело. Как говорят янки, это бизнес, ничего личного. Меня проводник интересовал лишь с точки зрения препонов, которые он еще мог воздвигнуть на пути правосудия.
«Правосудие» – какое правильное слово. Оно бархатом шевельнулось на моем языке, а потом, непроизнесенное, скользнуло в желудок вместе с первой рюмкой поданного Генрихом коньяку. Клиент и проводник ничего не ели, вернее, ничем не закусывали. Перед свежим покойником стояла початая бутылка шведской водки. Глядя на меня, он пропустил еще стаканчик – то ли для храбрости, то ли демонстрируя, что, как выражаются наши русские друзья, не лыком шит.
Проводник не пил. В сущности, ему не о чем было волноваться и не из-за чего нервничать. Он рисковал разве что своей репутацией. С другой стороны, от кого другие сопровождаемые могли проведать о его неудачах? Во всяком случае, не от меня. Я даже не уверен, что он присутствовал в Послесмерти, так сказать, во плоти. Хорошая самопроекция с функцией плотности под силу почти каждому, кто посвящен в эти игры с ширмами, а не оказался здесь случайно, по недосмотру реаниматора. Плюс: тебя точно не убьют. Минус: когда-нибудь ты можешь предстать перед Хозяином, и тогда тебе припомнят все, включая нелояльность к приставу. А пытки бывают разные.
В общем, тибетец сидел и помалкивал, а я смаковал жареные колбаски с тушеной капустой. Знаю, знаю: коньяк с колбасками – это дурной вкус, но плевать я хотел на снобистские условности. Должно быть, всем нам нужна была небольшая передышка, и никто не мешал моей трапезе. Закончив, я велел Генриху подать кофе и закурил. Тогда-то, сквозь дымку, разогнавшую тени, клиент спросил:
– Что я должен сделать, чтобы ты от меня отстал?
Прекрасно. Постановка вопроса изобличала в нем человека делового, обладавшего прежде кое-какой властью, но при этом достаточно умного. Он не спросил, сколько я хочу, а спросил, что он может сделать. Это было почти трогательное начало бессмысленных переговоров. Но иногда именно бессмысленные вещи доставляют наибольшее удовольствие, вы не замечали? Как тут не вспомнить о женщинах.
Судя по акценту, на этот раз мне попался америкашка. Не худший вариант. Эти ребята обычно сразу берут быка за рога. А партнера норовят схватить за яйца. Но не меня, дружище, не меня.
М-да. Мне стало почти интересно, что же он может предложить. Сколько еще душ готов притащить сюда, лишь бы самому избежать наказания. В моих личных устных протоколах подобной торговли была запечатлена рекордная сумма: 100 000 000. Озвучившим ее рекордсменом был некий кавказец с непроизносимой фамилией Джугашвили – террорист, угробивший около сотни русских взрывами бомб-самоделок. Все это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Каюсь, после коньяка и колбасок я пребывал в благодушном настроении и слишком рано вообразил себя кошкой, играющей с мышкой. Мне показалось, что мой вопрос логично вытекал из предыдущего.
– А что ты можешь?
– Как насчет войны?
– Ну-ну. Поподробнее, если можно.
– Отчего же нельзя? Кое-кто считает, что старушка Европа нуждается в обильном кровопускании.
– Кое-кто?
– Скажем так, мои хозяева. Те, кто платит за услуги особого рода.
Когда он произнес «мои хозяева», у меня в мозгу раздался отчетливый сигнал тревоги. Что это – очередное напоминание о них? Хуже всего, что я не могу отличить действительные свидетельства их тихого вторжения от беспорядочных и смутных порождений моей паранойи. Остается надеяться, что мой Хозяин поможет мне в этом.
– А им-то что за радость? – Я надеялся, мне удалось сохранить безразличный и даже скучающий вид.
Он улыбнулся, будто снисходя до моей наивности:
– Деньги, как известно, любят тишину. В случае войны не будет местечка тише и уютнее, чем у нас за океаном. Кроме того, это улучшит глобальный баланс. Ну, ты понимаешь.
– Допустим. А мне-то что за радость?
– Ты тоже внакладе не останешься. Сумма с четырьмя нулями на счет в указанном тобой банке. Возможность эмигрировать в любой момент. Но если ты захочешь принять непосредственное участие в дальнейших событиях, я уверен, мои хозяева смогут удовлетворить самые изощренные запросы. Многовато славян. Многовато евреев. Продолжать?
– Разве я похож на кровожадное чудовище?
– Честно говоря, да.
Тут я вспомнил свое демоническое отражение во вспученной стене распадающегося дома номер тридцать один по Мантойфельштрассе и подумал: а ведь действительно, восприятие этого бедняги, чьи прежние органы чувств мертвы, целиком зависело от настройки, сделанной проводником. Не исключено, что ему в его посмертном бреду кажется, будто он пробирается пылающими тропами ада, защищенный только псевдомагической болтовней, и за каждым иллюзорным кошмаром его поджидают демоны, норовящие засунуть только-только освободившуюся душонку в следующее, еще более поганое воплощение. Ну разве не ирония судьбы? Я же говорю: пытка никогда не кончается.
И тем не менее я ведь не ослышался: этот получасовой свежести покойник пытался купить меня, судебного пристава, предлагая деньги, уютную старость, ремесло палача. Жалкий торгаш. Бедняга попросту не осознавал, насколько смехотворны его поползновения.
– Прошу прощения, – вмешался проводник, будто прочитав мои мысли. – Герр Кристиансен хотел поинтересоваться, нельзя ли в обмен на прекращение преследования предложить вам билет в Гимле.
Герр Кристиансен уставился на него, словно слышал собственное предложение первый раз в жизни (и в Послесмерти). Скорее всего, так оно и было. Но тибетец явно лучше ориентировался в чужих загробных проблемах. Ему почти удалось меня удивить. Рай и вечную благодать в таких крупных дозах мне еще не предлагал никто. Искушение узнать больше и подробнее было слишком велико для ничем не примечательного тихого холостяка средних лет. Я всегда питал слабость к разного рода романтическим сочинениям.
– Ну-ну, – поощрил я эту парочку наглецов, продолжая посасывать коньячок для пущего эффекта.
– Герр Кристиансен не шутит, – заверил меня тибетец. – И не берет на себя слишком много. У него действительно имеется билет в Гимле, врученный ему вашим глубокоуважаемым хозяином.
Что за чепуха? Билет в Гимле? Да еще врученный моим Хозяином? Абсурд. Я впервые слышал, что в Гимле можно попасть по билету. Может, туда и экспресс ходит?
Должно быть, я был пьян. Или мерзавец Генрих незаметно подмешал какой-нибудь дурманящей гадости в мой коньяк. Я перестал получать удовольствие от разговора. Что-то пошло наперекос, причем не только на уровне слов. И хотя искажение было плевое, в моей голове рождались предположения одно хуже другого. Эти мертвецы… они все в сговоре, Генрих – тоже проекция, а тот одинокий пьяница за столиком у окна – легендарный Белый Адвокат, отмазавший от вечной пытки десяток государственных преступников, позже объявленных святыми и мессиями.
Вот это влип. И ведь не скажешь Хозяину в оправдание: простите, дескать, дьявол попутал. Тут нет никакого дьявола. Я сам во всем виноват – я, со своей дурацкой неутолимой тоской по лучшей жизни.
– Извините, господа, – раздался тихий, вежливый и абсолютно трезвый голос поблизости от моего левого уха.
Легок на помине. А ты куда лезешь, коротышка? Или, может, к тебе надо обращаться иначе: «Не соблаговолите ли представлять мои интересы, господин стряпчий? Я, правда, вряд ли смогу оплатить ваши бесценные услуги, разве что обещаю быть хорошим всю оставшуюся жизнь. Я продолжу медитировать, не стану поддаваться соблазнам, постараюсь полюбить своих вонючих ближних и буду благодарно утираться, получив по морде от кого-нибудь из них…»
Коротышка итальянец продолжал, прервав мою почти молитву:
– Я случайно услышал ваш разговор. Еще раз прошу извинить меня за бесцеремонное поведение, но не могли бы вы отдать билет мне? Поверьте, мне очень надо. Будьте любезны.
Все это начинало напоминать то ли дурной сон, то ли скверную комедию. По-моему, так думал не только я один. Герр Кристиансен изобразил на лице ледяную ухмылочку и процедил вполголоса:
– Пошел вон, идиот.
– Я бы пошел, – извиняющимся тоном пробормотал недоносок, – но, поверьте, мне очень надо.
С этими словами он выставил перед собой аргумент посущественнее, чем «мне очень надо». Если не ошибаюсь, это был двадцатизарядный «Маузер К-96» – машинка не самая современная, но вполне способная отправить меня в Послесмерть насовсем, а герра Кристиансена – просто на второй круг, где его будет поджидать уже другой, более удачливый пристав.