– Так вам от меня не избавиться, – заявило привидение. – Я не растворюсь в его водах, они лишь придадут мне сил и сделают больше.
– Все равно мы отправляемся к озеру, – твердо сказал хозяин.
– Но, сударь, помилуйте, снаружи адская стужа. – Призрак как будто пришел в замешательство. – Вы замерзнете до полусмерти, не пройдет и четверти часа.
– Вот уж я-то не замерзну, – откликнулся молодой хозяин. – Я очень тепло оделся. Идемте же!
Голос его прозвучал так повелительно, что привидение задрожало и подернулось рябью. Они отправились в путь, но, пройдя совсем немного, призрак приметно забеспокоился.
– Сударь, вы идете слишком медленно, – пожаловалась дама. – Я замерзаю. Колени у меня так застыли, что я едва передвигаю ноги. Умоляю вас, ускорьте шаг!
– Я бы с радостью повиновался, сударыня, – вежливо ответил ее спутник, – но на мне весьма тяжелый и плотный костюм, и потому скорость в сотню ярдов в час меня вполне устраивает. Я даже думаю, что нам стоит присесть вот на этот сугроб и потолковать по душам.
– Ах нет! Только не это, умоляю вас! – вскричало привидение. – Давайте пойдем дальше, тут я вконец замерзну. Я чувствую, что совсем отвердела.
– А вот ради этого, сударыня, – не спеша произнес молодой Оглторп, с удобством усаживаясь на ледяную глыбу, – я и привел вас сюда. Мы пробыли на воздухе около десяти минут, и впереди у нас еще пятьдесят. Не торопитесь, сударыня, мне того и надо, чтобы вы замерзли.
– Моя правая нога совсем онемела! – в отчаянии воскликнула призрачная дама. – А юбки застыли как цельная льдина. О, милый добрый мистер Оглторп, будьте так добры, разведите огонь, позвольте мне оттаять и высвободиться из этих ледяных пут!
– Ни за что, сударыня. Ни в коем случае. Вы наконец-то попались.
– О горе! – запричитало привидение, и слеза скатилась по его оледенелой щеке. – Помогите мне, заклинаю! Я замерзаю!
– Замерзайте, сударыня, замерзайте! – холодно ответил молодой Оглторп. – Сто три года вы лили воду на моих предков и на меня. Этой ночью состоялось ваше последнее протекание.
– Ах, я все равно оттаю, вот тогда вы поплатитесь! – угрожающе вскричала дама. – Если раньше я была прохладной, приятной влагой, то отныне стану талой водой со льдом!
– Нет, не станете, – возразил Оглторп, – потому что, когда вы превратитесь в ледышку, я отнесу вас на склад, положу в холодильник, и там вы навечно останетесь ледяной статуей.
– Но склады горят!
– Случается, но этот не сгорит ни в коем случае. Он выстроен из асбеста и обнесен огнеупорными стенами, и температура в нем вовеки пребудет четыреста шестнадцать градусов ниже нуля[127] – такой мороз превратит в сосульку любое, даже самое жаркое пламя, – объяснил хозяин имения, с трудом сдерживая смех.
– В последний раз умоляю, сударь, пощадите! Я встала бы перед вами на колени, Оглторп, да только они уже не гнутся. Я заклинаю вас, не-е-е…
В этот миг даже слова замерли на застывших губах водяного призрака и пробил час ночи. Все его существо сверху донизу пронзила дрожь, и затем луна, показавшись из-за облаков, осветила неподвижную фигуру прекрасной женщины, выточенную изо льда – чистого и прозрачного.
Так был навечно пленен призрак Хэрроуби-холла, побежденный стужей.
Молодой Оглторп наконец-то взял над ним верх, и с тех пор в холодильнике на одном из лондонских складов надежно заперта недвижимая фигура той, что отныне никогда не затопит Хэрроуби-холл своими слезами и морской водой.
Что касается наследника Хэрроуби, победа, одержанная над привидением, прославила его, и эта слава по сию пору бежит впереди него, несмотря на то что прошло уже добрых два десятка лет. Да и неудачи Оглторпа в общении с прекрасным полом давно миновали: он уже дважды был женат и в самом скором времени, до конца этого года, поведет к алтарю свою третью невесту.
Клуб привиденийНесчастливый эпизод из жизни заключенного № 5010
В ту пору, когда я услышал из уст номера 5010 подробности этой истории, рассказчик, приятный в обращении мужчина тридцати восьми лет, плотно сбитый и смуглый, никак не походил на человека, отбывающего срок за воровство. О его положении свидетельствовали только полосатая одежда (такой фасон по-прежнему моден в тюрьме Синг-Синг[128]) да короткая стрижка, которая как нельзя лучше подчеркивала явственные признаки высокого интеллекта, сквозившие в его чертах. При нашей первой встрече он тачал башмаки, и я, пораженный контрастом – он, с его утонченной внешностью и изящными, как у моряков, движениями, а с другой стороны, его грубые на вид сотоварищи, – осведомился у своего проводника, кто этот человек и какими судьбами он оказался в Синг-Синге.
– Таким манером забивать гвоздики способен только джентльмен, – заметил я.
– Верно, – кивнул тюремщик. – С ним одна морока. Воображает, что рожден для лучшей доли. Ни одной путной пары не стачал – все на выброс.
– Зачем же вы приставили его к этой работе? – поинтересовался я.
– Такой работы, к какой он привычен, здесь не найдешь, вот и обходимся тем, что есть. С этой он еще так-сяк справляется, не то что с другими.
– А к какой он привычен работе?
– До того как у него вышли нелады с законом, он был джентльмен не у дел, путешествовал для поправки здоровья. Его настоящее имя – Мармадьюк Фицтаппингтон Де Вулф из Пелемхерст-бай-зе-Си в Уорикшире[129]. Сошел на берег он во вторник, в пятницу принялся собирать ложки на сувениры и вот сидит. Два года осталось.
– Интересно! Доказательства были весомые?
– Весомей некуда. При нем нашли полдюжины ложек.
– Он, наверное, признал себя виновным?
– Куда там! Послушать, так он невинный младенец. Сплел небылицу, будто его объегорили духи, но судья и присяжные не такие дурачки. Правда, защищать себя ему никто не мешал. Судья самолично дал телеграмму в Пелемхерст-бай-зе-Си в Уорикшире – проверить, правду ли говорил обвиняемый, но ответа так и не дождался. Поговаривали, такого места и вовсе не существует, только доказать никто не доказал.
– Мне бы очень хотелось с ним поговорить.
– Никак невозможно, сэр, – отвечал мой проводник. – Правила очень строгие.
– А не могли бы вы… устроить нашу беседу. – Я побрякал в кармане связкой ключей.
Он, должно быть, опознал звук, потому что залился краской и резко ответил:
– У меня инструкции, и я их выполняю.
– Вот… добавьте это к пенсионному фонду. – Я протянул тюремщику пятидолларовую бумажку. – Так как, беседа исключается?
– Я не сказал «исключается», – ответил он с благодарной улыбкой. – Я сказал, что это против правил, но исключения бывают – почему же нет. Наверное, я смогу устроить ваше дело.
Не пускаясь в подробности, скажу, что тюремщик «устроил дело», и через два часа мы с номером 5010 встретились в его не слишком просторной камере и приступили к приятной беседе, в ходе которой он поведал мне историю своей жизни, как я и предполагал, чрезвычайно интересную (по крайней мере, для меня), так что вложение в пенсионный фонд, управляемый моим давешним проводником, окупилось с лихвой.
– Номер пять тысяч десять, – начал злополучный узник, – как вы уже наверняка догадались, отнюдь не мое настоящее имя, а псевдоним, навязанный мне властями Соединенных Штатов. На самом деле меня зовут Остин Мертон Сюрренн.
Я хмыкнул:
– Выходит, мой утренний провожатый ошибочно уверил меня, что ваше настоящее имя – Мармадьюк Фицтаппингтон Де Вулф из Пелемхерст-бай-зе-Си в Уорикшире?
Номер 5010 долго и громко хохотал.
– Еще как ошибочно! Неужели вы думаете, я выдам властям, как меня зовут на самом деле? Имейте в виду – я племянник! Племянник престарелого дядюшки – богача с миллионным состоянием; узнай он, в какую я попал переделку, лишусь и дяди, и наследства. Ныне я его любимчик и наследник, поскольку нежно о нем забочусь. Разумеется, я ни в чем не виноват (в тюрьмах, как вам известно, сидят сплошь невиновные), но что толку? Позор его убьет. Таково уж наше фамильное свойство. И вот я назвал властям фальшивое имя и тайно уведомил дядюшку, что собираюсь в пеший поход по великой Американской пустыне, – пусть он не волнуется, если год-другой от меня не будет поступать известий. Америка ведь полудикая страна, на большей части территории о почте никто слыхом не слыхивал. Дядюшка – консервативный английский джентльмен, сведения черпает из чтения, а не из путешествий; мои слова его не смутили, он ничего не заподозрил, я отсижу свое, вернусь к нему, а после его смерти сделаюсь и сам состоятельным консервативным джентльменом. Понятно?
– Но если вы невиновны, а он богат и влиятелен, почему не попросить, чтобы он за вас вступился?
– Я боялся, что он, как все прочие, не воспримет моих доводов, – вздохнул номер 5010. – Они убедительные, вот только до судьи не дошли, и я ими горжусь.
– Но неэффективные, – ввернул я, – а значит, не такие уж убедительные.
– Увы, это так! Наш век – век неверия. Люди, в особенности судьи, погрязли в реализме и прагматике. В другой, склонный к мистике век мои доводы прошли бы на ура. Представляете, сэр, мой собственный адвокат, получивший за защиту восемнадцать долларов и семьдесят пять центов, объявил, что моя история – бред, никуда не годный даже как литературная выдумка. На что же надеяться, когда даже собственный адвокат тебе не верит?
– Не на что, – печально согласился я. – Значит, будучи невиновны, вы никак не могли себя защитить?
– Был один способ, но я к нему не прибег. Это выставить себя non compos mentis[130] пришлось бы на публике, перед жюри, разыгрывать из себя идиота, а такое унижение, скажу я вам, не по мне. Я объяснил адвокату, что лучше сидеть в тюремной камере как нормальный, чем в богатых апартаментах как умалишенный, и он ответил: «Тогда все потеряно!» Так и получилось. Я изложил мою историю в суде. Судья смеялся, жюри шепталось, в одно мгновение меня приговорили за кражу ложек, меж тем как вор из меня такой же, как убийца.