Я ощутил, как руки у меня внезапно оледенели, будто по всем жилам разлился холод.
– Нет, самого его я не видел, но я видел его шаги.
– То есть как?
– Именно так. Видел перед собой отпечатки подошв – вплоть до своего порога.
– А потом?
– В прихожей до меня донесся страшный грохот. Мой бронзовый Персей рухнул на пол из ниши. И в комнате чувствовалось стороннее присутствие.
За стеклами послышалось чье-то царапанье. Не успев мне ответить, Хью вскочил с места и отдернул штору. На подоконнике, щурясь от света, сидел крупный серый кот. Едва Хью к нему приблизился, как он соскочил с подоконника в садик. Свет из окна падал на дорогу, и мы оба увидели человека, стоявшего на тротуаре возле ограждения. Человек поднял голову и взглянул на меня, а потом двинулся к соседнему – моему – дому.
– Это он, – проговорил Хью.
Хью распахнул окно и перегнулся через подоконник, чтобы посмотреть, куда человек делся. Его как будто и след простыл, однако мне бросился в глаза свет за шторами моей любимой комнаты.
– Идем! – позвал я Хью. – Посмотрим, что там происходит. Почему у меня в комнате горит свет?
Я открыл парадную дверь ключом и провел Хью по коридорчику. В комнате стояла непроглядная темень, и, когда я повернул выключатель, мы убедились, что там пусто. Я позвонил в колокольчик, однако ответа не получил: час был поздний и слуги наверняка уже разошлись по постелям.
– Но ведь всего две минуты назад я видел, что окна ярко освещены! – воскликнул я. – И ни единая душа сюда не заглядывала.
Хью стоял рядом со мной посреди комнаты. Вдруг он размахнулся, словно нанося удар. Я перепугался.
– Что случилось? Куда ты метил?
Хью покачал головой:
– Не знаю. Мне показалось… Нет, не уверен. Но если мы не уйдем, что-то случится. Что-то надвигается – но что именно, не понимаю.
Мне показалось, что свет начал меркнуть; в углу комнаты собрались тени, и, хотя за окном стоял погожий вечер, воздух вокруг нас уплотнился до зыбкого пара, источавшего пыльный и затхлый аромат. Мы застыли в безмолвии, но до моего слуха донесся стук барабанов и визг флейт – еле различимый поначалу, он становился все громче и громче. Хотя до сих пор я не чувствовал, что в комнате есть кто-то еще, однако в сгущавшейся темноте явственно приближалось нечто неведомое. Прямо передо мной находилась пустая ниша, откуда выпала моя бронзовая статуя, и, вглядевшись в нее, я заметил, как там что-то шевелится. Тень внутри постепенно оформлялась, внутри загорелись два зеленоватых огонька. Еще мгновение – и на меня уставились глаза древней и безмерной пагубы.
– Смотри! – хрипло прошептал Хью. – Это оно! Господи боже, оно уже близко!
«Оно» явило себя внезапно – точно молния, сверкнувшая в ночном мраке. Однако явило себя не ослепительной вспышкой, а напротив – ударом тьмы, поразившей не зрение и прочие привычные чувства, а духовную сущность, и я, парализованный ужасом, готов был к полной капитуляции. Зло изливали глаза из ниши, и теперь я отчетливо видел лицо стоявшей там фигуры – фигуры человека. Она была обнаженной, если не считать набедренной повязки, а голова попеременно представлялась то человеческой, то принадлежащей гигантской кошке. Неотрывно глядя на эту фигуру, я понимал, что если не отведу глаз, то меня безвозвратно затопит струившийся от нее гибельный поток зла. В полном оцепенении, как это бывает в кошмаре, я силился отвести взгляд, но он был прочно прикован к этому воплощению ненависти.
До меня вновь долетел шепот Хью:
– Не сдавайся! Не уступай ни пяди!
В мозгу у меня беспорядочно вихрились чудовищные адские образы, а в ушах совершенно явственно, словно изреченное, гремело непререкаемое повеление шагнуть навстречу.
– Я должен идти, – пробормотал я. – Меня заставляют.
Рука Хью стиснула мое запястье.
– Ни шагу вперед! Я сильнее. Оно не устоит. Читай молитву – читай!
Хью выбросил руку вперед, указывая на фигуру.
– Боже Всемогущий, огради нас! Боже Всемогущий, спаси нас!
Воцарилось мертвое молчание. Сверкающие глаза постепенно стали тускнеть и растворились в темноте. По комнате разлился благодатный покой, ниша опустела, на софу рядом со мной опустился Хью: по его бледному лицу струился пот.
– Кончено! – проговорил он и мгновенно заснул.
Мы не раз потом обсуждали с Хью события того вечера. То, что нам представилось, описано мной выше: всяк волен верить моему рассказу или нет, как угодно. Хью, как и я, осознавал близкое соседство абсолютного зла. По его словам, все то время, пока внутри ниши горели эти глаза, он взывал к своей вере, к убеждению, что во Вселенной существует лишь одна Всемогущая Сила, и как только эта вера в нем укрепилась, вторгшееся злое начало потерпело крах. Какого рода было это начало – сказать невозможно. Вероятно, глубинная суть или дух одного из мистических египетских культов, энергия которого пережила века, обосновалась на нашей тихой Багнелл-террас. Не исключено (наряду с прочими невообразимыми обстоятельствами), что воплотился этот дух в Навуфее: как бы то ни было, Навуфея больше никто никогда не видел. Был этот дух связан с обожествлением кошек в Древнем Египте или нет, предоставим решать склонному к мифологическим толкованиям уму. Стоит, по-видимому, упомянуть, что на следующее утро моя кошка из лазурита, стоявшая на каминной полке, рассыпалась на мелкие осколки. Восстановить статуэтку оказалось невозможным, и я не уверен, что захотел бы ее возродить.
В заключение повторю, что не найдется в Лондоне комнаты приятней и спокойнее, нежели эта – пристроенная к моему дому на Багнелл-террас.
Джон Бакан
Наблюдатель у порога
Мне не единожды случалось рассказывать эту историю перед собранием слушателей, и последствия бывали самые различные. Теперь я снова, рискуя своим реноме, бросаю вызов опасности. Обычный кружок моих друзей расценил этот рассказ как зимние байки у камина; мне, человеку сугубо прозаическому, приписали буйную фантазию. Как-то один знакомый, почуяв, что запахло тайной, занес мною рассказанное в блокнот и с измененными именами опубликовал в записках некоего научного общества. Лишь один из моих слушателей проявил истинное понимание, но у него была беспокойная душа, склонная верить в чудеса, и кто знает, прав он был или нет. Он высказался просто: «Неисповедимы пути Твои, Господи!»[273] – и с этим суждением спорить не приходится.
Промозглым вечером в начале октября 189* года я ехал в двухколесном экипаже по заросшей древними лесами низине, которая окаймляет холмистый приходской округ Мор[274]. Нагорный экспресс, привезший меня с севера, ходит только до Перта[275]. Последующее курьезное путешествие в ветхом и разболтанном местном поезде закончилось на платформе в Морфуте, откуда открывался унылый вид: трубы шахт, угольные кучи, кое-где зерновые поля на болотистой почве, у западного горизонта, где садилось солнце, – вересковые пустоши. Однако солидная двуколка с опрятным кучером меня утешила, и вскоре я, забыв про неприятности, начал вглядываться в темнеющий пейзаж. Мы пересекали густые леса, изредка встречая старые оживленные дороги. Мор, схожий в Морфуте со сточной канавой, превратился в медлительную лесную речку, несущую бурые опавшие листья. Время от времени нам попадалось древнее жилище, в просвете между деревьями мелькал обветшалый ступенчатый щипец. Все эти обиталища, по уверению моего спутника, были чем-нибудь да знамениты. В одном жил некогда шотландский помещик, якобит и пьяница; дом был северным подобием Медменема[276]. В старинных залах шумели нечестивые кутежи, адский разгул сопровождался тостами в честь дьявола. Следующее здание принадлежало видному семейству шотландских юристов; строитель его, судья Сессионного суда[277], в неопрятном парике и домашних туфлях, являлся некогда местным законодателем вкусов. На всей окрестности лежал отпечаток поблекшей от времени аристократичности. Замшелые стены по обочинам простояли две сотни лет, немногие дома у дороги служили заставами или – в прошлом – гостиницами. В здешних названиях также чудилось величие, заставлявшее вспомнить о шотландских баронах и отчасти о Франции: Чателрей и Риверсло, Блэк-Холм и Чампертаун[278]. Местность обладала коварным очарованием, изо всех щелей и просветов глядели тайны, и все же мне она не нравилась. От земли шел тяжелый сырой дух, грунт на дорогах имел красный оттенок, отовсюду веяло стариной, печалью и жутью. В привольной долине Северного нагорья[279], откуда я приехал, хватало и ветра, и солнца, и ливней, здесь же царили холод, скука и смерть. Даже когда в вершинах елей играло солнце, мне не хотелось восторгаться. Пришлось со стыдом признаться себе: настроение у меня хуже некуда.
До этого я гостил у Кланройденов в Гленэсилле и неделю по-настоящему наслаждался жизнью. Вам известен этот дом, со старинной обстановкой и старыми садами, отгороженный от внешнего мира многими милями вереска. Для дикой местности и позднего времени года охота была превосходной; здесь можно встретить куропаток да и на удивление припозднившихся вальдшнепов. Я отличился в выслеживании дичи, особо отличился на рыбалке, неплохо проявил себя на торфяниках. Более того, в доме собралось приятное общество – и еще там были сами Кланройдены. Весь год, вплоть до конца судебной сессии, мне пришлось тяжело трудиться, две недели в Норвегии обернулись настоящим бедствием. Потому я с немалым удовольствием приготовился провести в Гленэсилле еще десять дней, но тут мои планы расстроило письмо Сибил.