— Это на восток ехать, — пояснил Али-Баба, — к Полосатому. Там семьсот гектар под ячмень отведены, вот и засеете их… квадратно-гнездовым способом.
— Ты озимые сеял когда-нибудь? — спросил я у Аскольда.
— Неа, — помотал тот головой, — но думаю, что это не сложнее, чем яровые сеять… засыпаешь зерно в один отсек сеялки, удобрения в другой и вперёд с песнями.
— Ну-ну, — с большим сомнением покачал головой я, — скоро проверим, как это — легко или сложно…
Грузовик за нами прибыл с небольшим опозданием, все ребята уже убыли по своим местам, одни мы остались посреди двора… да ещё две очередные поварихи, Катя и Лера, если не перепутал. Катя маленькая, шустренькая и смешливая, а Лера высокая и жутко серьёзная.
— Ты, говорят, вчера с рысью сражался? — задала наводящий вопрос Катя.
— Сражался это чересчур, — ответил я, — просто повстречал, а потом быстро смылся.
— И какая она, эта рысь? — продолжила расспросы она.
— Как кошка, только больше в несколько раз, — пояснил я.
— Я бы сразу от страха умерла, — призналась она.
— Это вряд ли, — возразил я, — от страху люди редко умирают… о, а это кажется наш транспорт прибыл…
Мы с Аскольдом уселись в кабину рядом с водителем, благо там как раз для троих место было, и стартовали навстречу восходящему солнцу и новым сельскохозяйственным приключениям. Где-то через пару километров был ремонт дороги — пяток граждан кавказской национальности лениво разгребал щебёнку на левой полосе трассы, а на обочине я узрел Васю Синего, перетиравшего какую-то тему видимо со старшим этой группы товарищей.
— Шабашники? — спросил я у шофёра, обрулившего этот участок по обочине.
— Ага, — лениво отвечал он, — армяне, они у нас второй год уже шабашат.
— Наверно немаленькие деньги зашибают? — продолжил вопросы я.
— Это уж точно, — сказал водитель, — что немалые… а сколько, знает только председатель и старший шабашник, как его… Ашот что ли.
— А о чём он там с Васей беседует, не знаешь? — закинул я такую удочку на удачу.
— Почему не знаю — знаю… армяне ему отстёгивать не хотят, а его жаба душит.
В голове у меня быстро сформировался небольшой планчик-конспектик будущей нашей работы в колхозе «Заветы Ильича», но я отправил его в дальний отдел мозга, пусть отлежится там хотя бы до вечера. А мы долго ли или коротко, но добрались до пункта нашего сегодняшнего назначения — на краю необозримой пашни, на которой пробивались васильки с ромашками, стоял самый стандартный трактор типа «Беларусь». Марки МТЗ-80 производства славного Минского тракторного. Такого же голубенького цвета, как и васильки. Сзади к нему была прицеплена сеялка уже почему-то ярко-оранжевого цвета. Всё это было запущено и тарахтело со страшной силой.
— Васильич, — прокричал наш шофёр, преодолевая шум моторов, — я те помощников привёз, принимай. — А потом он так же громко добавил нам двоим, — обед в половине первого на этом же месте, — и лихо развернулся на пятачке.
— Ну чо, пацаны, — подошёл к нам Васильич, — работали на сеялке когда-нибудь?
Мы дружно помотали головами — не приходилось мол.
— Тогда слушай меня сюда, — и он провёл краткий курс ликвидации сеятельной безграмотности. — Это вот сеялка типа Сэ-Зэ три точка шесть. Рабочая ширина захвата 3,5 метра, количество высеваемых рядов — 24. Глубина заделки семян от 4 до 8 сантиметров, но сейчас на пятерке стоит. Производительность до 4 гектаров в час. Стало быть нам за смену надо засеять 30 где-то га…
— А чего сеять-то будем? — проявил любопытство я.
— Ячмень, чего же ещё, — посмотрел на меня, как на слабоумного, Васильич. — Технология значит, такая, вдвоём берёте мешок с зерном и высыпаете его в левый отсек сеялки, вот сюда — и он похлопал по нужному месту. — Потом берёте мешок с нитрофоской, вот такой, — и он пнул грязную кучу, валявшуюся чуть в стороне, — и высыпаете в правый отсек.
Мы с Аскольдом честно пытались вникнуть в эту хитрую науку.
— Потом один из вас становится на закорки, я веду трактор, а этот на закорках следит, чтоб зерно с удобрениями высыпалось равномерно.
— А если неравномерно будут? — задал вопрос Аскольд
— Тогда разравнивать надо, вот этой лопаткой, — и он протянул ему деревянный совочек, точь-в-точь такой, каким детки в песочнице играют. — Руки в механизм не совать, а то оторвёт что-нито, отвечай потом за вас.
— В общих чертах понятно, — сказал я.
— А ты не торопись, я ещё не закончил, — сдвинул брови Васильич, — делаю круг, тогда второй на закорки становится, а первый отдыхает. Закончим с этой кучей, переедем на другой конец поля, там ещё одна есть. Вот теперь всё — за работу, парни.
И он похлопал для верности руками, на которых болтались рукавицы, совсем как футбольный тренер, закончивший предматчевую установку.
— А нам рукавицы не полагаются? — спросил Аскольд между делом.
Васильич хэкнул, но залез на своё рабочее место и выудил откуда-то там две пары рукавиц. Мы дружно их надели и так же дружно высыпали два мешка в отсеки сеялки — до верху там ещё осталось с десяток сантиметров.
— Ещё полмешка зерна, — скомандовал тракторист.
— А нитрофоска? — спросил я.
— Нитрофоска мне по..й, — кратко обрисовал ситуацию тот, — главное зерно чтоб было.
Ну а дальше Аскольд прыгнул на запятки, а я сел на мешок и вытащил из кармана Литературную газету — как знал, что пригодится…
----
— Чего пишут? — спросил у меня Аскольд, когда они вернулись с круга.
— Про Фольклендскую войну в основном, — ответил я, — и еще вот здоровенная статья Проханова о наших подводных лодках.
— Щас моя очередь отдыхать, почитаю, — довольно сказал он, отбирая у меня Литературку.
А Васильичу тем временем на удобрения было также по..й, как и в начале — в результате мы на второй круг отправились совсем без нитрофоски. Стоять на запятках сеялки было даже немного прикольно — затраты энергии почти что нулевые, знай только разгребай верхний уровень, чтобы ровно было. И ветерок обдувает, отгоняя особенно назойливых слепней.
— Ну что, понравился Проханов? — спросил я у Аскольда, когда мы подрулили к мешкам.
— Больно цветисто что-то, — отвечал тот, — не статья, а стихотворение в прозе. Про Фолькленды интереснее… наваляли таки аргентинцы англичашкам, жаль сдулись в конце.
— Кончай болтать, — бросил недовольную реплику Васильич, — до обеда ещё два круга сделаем, потом переезжаем на дальний конец.
Глава 15
С обедом нас не обманули, ну разве что на пять минут задержались — на этот раз еда была не с нашей кухни, а с колхозной, но набор тот же самый, суп и компот.
— Руки бы помыть, — сказал в раздумье Аскольд, — мы ж не ячмень, чтобы нитрофоску внутрь принимать…
— Где я тебе воду возьму? — сварливо сказала колхозная повариха, — вон вытри об лопухи, если приспичило.
Пришлось вытереть руки об лопухи… но суп был выше всяких похвал, густой и наваристый, и мяса туда не пожалели. Повариха собрала пустые тарелки со стаканами, и ГАЗон умчался обратно в центральную усадьбу. А Васильич строго сказал нам обоим:
— Хорош рассиживаться, переезжаем на дальний конец поля, — и махнул рукой в том направлении.
Переезд занял добрых четверть часа — здесь возле небольшого перелеска имела место новая куча мешков с зерном и нитрофоской, а чуть подальше была какая-то деревушка, заброшенная, судя по выбитым стёклам и проваленным крышам.
— Что за деревня-то? — спросил я у Васильича.
— Петуховка раньше называлась, — ответил он, — лет десять уже тут никто не живёт.
— Но посмотреть-то можно? — справился я.
— Смотри, жалко что ли, — усмехнулся тракторист,— только люди бают, что тут домовой завёлся.
— Ух ты, — восхитился Аскольд, — в натуре домовой что ли? А как он выглядит?
— Маленький, лохматый и с кривыми зубами, — ответил тот, — но я бы тебе не советовал на него смотреть.
— А почему? — поинтересовался я.
— Сглазить потому что он тебя может… потом будешь ходить сглаженный, как этот… как Кузьма из Полосатого.
— И что там случилось с Кузьмой? — продолжил пытать его я.
— Потом расскажу, — буркнул Васильич, — работу надо делать.
Мы с Аскольдом засыпали положенное в сеялку, он прыгнул на запятки, его очередь пришла, а я остался один между берёзовой рощицей и деревней Петуховкой. Делать в ближайший час всё равно нечего было, поэтому я наплевал на предупреждения тракториста и направился в деревню.
Тут собственно одна улица и была, и я даже прочитал её название на сохранившейся у первого же встреченного дома табличке — «Улица Советская» она называлась, а номер дома был пятый. Туда я и заглянул для начала… окна и двери у этого дома были крест-накрест заколочены, но задняя дверь, на скотный двор которая, была расхлебянена полностью. Я и зашёл на этот скотный двор… никакого скота, там естественно не осталось, в углу был хлев, видимо для свиньи, слева насесты для кур, а прямо сеновал с полусгнившим сеном. Пахло запустением и мерзостью.
Повернулся и забрёл в сени, а из них в горницу с печкой… обои тут когда-то были наклеены, так они наполовину отслоились и висели клочьями. Я присмотрелся к этим обоям… ух ты, часть из них была поклеена на советские облигации выпуска 47 и 48 годов — потом хозяева наверно локти кусали, когда их начали погашать. Попинал мусор, наваленный горой на полу по всей площади — это были газеты и журналы тех же забытых годов, железки какие-то и сломанные игрушки. Усмотрел забытую монетку в самом углу возле окна — это оказался двугривенный 53 года выпуска, год смерти Сталина… цена ему в базарный день три нынешних копейки и то, если найдёшь покупателя, но выбрасывать монету я не стал, пригодится.
А когда разгибался, увидел в окне некое движение, присмотрелся — кто-то шёл там по главной улице этой Петуховки, маленький и во всём чёрном. Сердце у меня ушло в пятки, вот ведь, подумал я, не соврал Васильич насчёт домового. Но взял себя в руки (домовых же в природе не бывает, верно?) и через задний вход выбежал на улицу Советскую — этот маленький и чёрный уверенно шагал куда-то вдаль.