И началась у них любовь, не сразу, но быстро. Оба работали в одних параллелях, недавно закончили один и тот же институт. Наташа и Эдик были самыми молодыми преподавателями и не сойтись просто не могли. Это было естественно. К тому времени они обладали совершенно разным жизненным опытом. Наташа была скорее всего опытнее, у неё были мужчины, а вот Эдик возможно был тогда теоретиком. Осторожный, внешне уверенный в себе молодой мужчина, хотя мучимый определёнными комплексами, которые он, впрочем, тщательно скрывал за разбитной небрежной манерой поведения, свойственной гуманитарной молодёжи, с претензией на «золотую». Он был красив особой еврейской, немного знойной красотой: пропорциональное, но не спортивное тело, нос с небольшой горбинкой, насмешливые карие глаза и томный рот, часто скривившийся в брезгливой, саркастической гримасе. Эдик часто улыбался, но смеяться не умел, он умело грассировал, горделиво подавая свой стильный небрежный французский, казавшийся безупречным. У него был лоск, который Наташа невероятно ценила. Таких молодых людей, чуть пресыщенных, деловых, понахватавшихся разных поверхностных знаний, у неё ещё никогда не было. У Эдика было и другое отличие от мужчин, которых Наташа знала: он не был с ней активен, не брал на себя никакой инициативы. Ей казалось, что она ему недостаточно нравится, а там, где-то в других местах, у него были женщины, которые его устраивали: шикарные, дорогие, не чета ей. Наташе не приходило в голову, что Эдик просто её побаивается, чувствует, чего она от него ждёт и не решается ей это дать. Он просто тушевался, не силах представить себе свою несостоятельность, которая может стать очевидна. Но они всё-таки стали любовниками. Сколько там он мог сопротивляться. Раскладушка в однокомнатной квартире подруги и коллеги, одинокой молодой женщины Людмилы, которая помогала «бедным ребятам», давала ключ, всегда мысленно представляя себя на месте Наташи. После занятий они спешили в эту квартиру, раскладывали раскладушку и обо всём забывали. Так продолжалось год. Разговаривали они, кстати, мало. Эдик рассказал о себе скупо: отец недавно умер от инсульта, мать живёт неподалеку от школы, есть женатый старший брат Марк. Он не знакомил Наташу со своей семьёй, не представлял друзьям, о которых много рассказывал. Всё как-то застопорилось, не делалось ни хуже, ни лучше.
Наташе зимой исполнилось 26 лет. Маша давно была замужем, родила ребёнка. Наташе никакого ребёнка вовсе не хотелось, но замуж следовало выйти. 26 лет — тогда это был критический возраст, когда с каждым годом проблема замужества становилась бы серьёзнее, превращаясь в неразрешимую. Наташа, конечно, не была истинной старой девой, но в глазах окружающих она именно ею бы и стала. Её принялись бы фальшиво жалеть и искать подвох, который отпугивает женихов. Этого нельзя было допускать.
Сейчас, сидя у себя в гостиной в Вирджинии, и слыша, как её постаревший и давно потерявший последний кураж, Эдя, смотрит внизу сериал, Наташа невольно улыбнулась, вспомнив, что она тогда сделала…
В Людмилиной квартире жарко, ранняя весна, самый конец мая, скоро экзамены, но она ни о каких экзаменах и учениках сейчас не думает. На раскладушке смятые простыни. Наташа лениво лежит поверх белья. На ней короткая кружевная комбинация. Эдик в душе. Наташины мысли внезапно приобретают остроту, хотя ещё минуту назад она была полностью расслаблена. «Сейчас я ему скажу… хватит… посмотрим, как он будет себя вести». Наташа слышала, что Эдик выключил воду. Вот он выходит в собственном полосатом махровом халате, который он сюда притащил из дому и по-хозяйски повесил в ванной.
— Ну, давай, иди быстрей в душ. Скоро Людмила придёт. Неудобно.
— Эд…
— Что? Наташ, вставай, неудобно.
— Эд… В общем я хотела тебе сказать, что меня это всё больше не устраивает.
— Что тебя не устраивает? Я не понял. Ну, хочешь, я какую-нибудь другую квартиру найду?
— Дело не в квартире. Дело в нас. Мне надоело прятаться. Я вышла из этого возраста. Мы должны пожениться.
— Пожениться? Не буду я жениться. Марк уезжает в Америку, я тебе говорил. У меня совершенно другие планы и я их от тебя не скрывал.
— Я не вписываюсь в твои планы?
— Нет, не вписываешься, но я не то имел в виду. Я не знаю, когда я сам смогу уехать. Это не будет сейчас же. Но я не могу себя связывать.
— Да, я поняла. Но если ты не готов на мне жениться, ты видишь меня в последний раз, я и с работы уволюсь, если ты сам не уйдёшь.
Эдик ничего не отвечал. Наташа видела, что он в шоке. Её слова его просто огорошили, он не ожидал ничего подобного. Ну правильно, они прежде никогда никакую женитьбу не обсуждали. Эдик говорил с ней о планах на эмиграцию, и ему казалось, что тут всё ясно, она его понимает. Наташа накинула на себя платье, надела босоножки.
— Всё, Эдуар, до свидания. Убери раскладушку, завтра я отдам ключ Людмиле. Он нам больше не понадобится.
— Подожди, зачем… Что нам с тобой плохо было?
— Нет, нам было хорошо, только это ничего не меняет. Не звони мне больше.
Наташа вышла за дверь и пошла к метро. Как-то она с ним жёстко. Но так и надо было. Посмотрим. Есть ли риск, что он не позвонит? Есть, но… Наташа чувствовала, что позвонит. А не позвонит — значит не судьба. Эдуар, как она его часто называла на французский манер, не звонил две недели, или даже почти три. На работе они виделись, но разговаривали только по делу. Он не пытался с ней объясниться, всё между ними было сказано. Наташа даже и не пыталась по выражению его лица предугадать развитие событий. Сначала она ждала звонка каждую минуту, потом немного успокоилась, но всё-таки старалась уйти из дома, чтобы не брать трубку, отвечая на пустые звонки подруг и родственников. Эдик не звонил, надежда, что он позвонит, иссякала, но Наташа всё равно считала, что она правильно сделала. Всё-таки она княжна Львова, и хоть это давным-давно ни для чего и ни для кого не имело значения, но она так и не научилась унижаться. Это простое и распространенное среди людей действие ей не давалось. Такая вот дворянская спесь, подсознательная, но глубокая. Впрочем, при чём тут княжна? Несерьёзный, давний, чужой, забытый титул. Мог ли он играть теперь хоть какую-то роль? Наверное, всё-таки мог.
Он позвонил в пятницу, прошло почти три недели. «Я приду к твоим родителям. Я решил. Когда мне можно прийти?» — вот что он сказал почти безо всякого вступления. Что ж, она была права. Да куда бы он делся! Теперь Наташе казалось, что по-другому и быть не могло. Про их эмиграцию она тогда даже и не думала.
Эдик пришёл к ним на следующий день в субботу. Наташа бегала в синей короткой юбке в крупную складку, в ярко-красной «лапше», засунутой в юбку, и синих лаковых лодочках на платформе. Она сновала по квартире, выбегала в коридор, смотрясь на себя в большое мутноватое зеркало старого шифоньера. Мама хотела накрыть стол на кухне, но Наташа не позволила, слишком уж был сейчас торжественный момент: Эдуар собирался просить её руки. В своей голове Наташа облекала событие именно в эти высокопарные слова. Накануне, сразу после его звонка, она объявила родителям, что выходит замуж. Пришлось объяснять: кто да что. Она удовлетворила их любопытство, совершенно не опасаясь, что ей не разрешат. Жест Эдика был простой формальностью, что бы родители ни говорили, она всё равно выйдет за него замуж. Мероприятие прошло казённо, но прилично. Папа шутил, наливал Эдику водки, задал пару дежурных вопросов и всё. Мама всё больше молчала, только спросила, где они собираются жить. Эдик ответил, что у его матери. Мама не возражала, приняв его решение как должное.
Свадьбу справили «как у людей» в ресторане Прага. Весь заказ делал Марк, о чём-то договаривался с шеф-поваром, лично проверял и даже, кажется, лично привозил продукты из магазина, где он работал зав. секцией. Наташа ни во что не вмешивалась. Событие ей особо ничем не запомнилось. Много гостей за столами буквой П, Марк — распорядитель, Эдик выходит с друзьями покурить в фойе, и они его называют то Эд, то Эдуар, смотря с какого они отделения. У них отдельный небольшой зал. На фоне большой картины с Кремлём отец произносит казённый тост: что-то про верность друг другу и партии, про долг перед родиной, потому что семья — это ячейка общества и они должны приложить все силы, чтобы… «Чтобы» было не очень ясно, но никто и не прислушивался. Отец пригласил родных и сотрудников. Он постарался сделать свадьбу дочери с евреем Мильштейном максимально советской. Внешне так и получилось, папа был доволен, хотя кое-какие мыслишки по поводу «этих евреев» ему в голову приходили, но он их от себя гнал.
Для Наташи наступил самый, наверное, весёлый и лёгкий период жизни. Они оба уволились из школы. Наташа начала работать в техническом бюро «Интуриста», а Эдик стал официантом в «Будапеште». Наташино самолюбие было этим решением мужа уязвлено, но она старалась не подавать виду. Как же так? Эдик так хорошо знал французский, даже владел синхронным переводом, а стал халдеем, но следовало быть выше предрассудков. Наташа старалась, хотя сама ни за что на свете не согласилась бы быть официанткой. Угождать клиентам — это было не для неё. Она высказала Эдику свои сомнения в правильности его решения, но он криво усмехнулся и цинично ответил: «А кушать тебе хочется? Дефицит тебе нужен? Это же я буду по залу парашу с комплексухой таскать, не ты». Потом ещё добавил совсем зло: «Мы же не голубых кровей, потерпим. Это же ты у нас белая кость». Наташа потом никогда уже больше Эдику о предке декабристе не рассказывала. Когда-то к слову она это сделала, но теперь жалела. Жена-княжна его совершенно не впечатляла, напротив, он злился при малейшем намеке на Наташино благородное происхождение, подсознательно реагируя на сословное неравенство, которое он считал несправедливым, незаслуженным и обидным. Самое смешное, что Эдик быстро в своей официантской карьере продвинулся: иногда он дежурил на приёмах в Кремле и очень этим гордился.
Они ходили по гостям, Эдик покупал ей дорогие дефицитные вещи. Идя к друзьям, они несли в подарок хозяйке дома французские духи, а в ресторанах Эдуард шикарно давал на чай официантам и швейцарам красненькие десятки. Наташа не могла решить: был ли это дурновкусный купеческий размах или широта натуры. С Машей они почти не виделись. У подруги был маленький ребёнок, а Наташа жила светской жизнью. Каникулы у друзей в Нальчике, какие-то деловые женщины, которые могли всё достать, умеющие жить, имеющие прекрасных заботливых мужей и славных детей. На работе у неё было всё прекрасно: фирмачи, сложные переводы, поездки по объектам, проживание в лучших гостиницах провинциальных городов и переговоры в конференц-залах. Наташа ходила только на высоких каблуках, в строгих деловых костюмах, среди которых были и модные брючные.