то с ней делать? Что? Они все в сущности у неё живут. Выселить её из собственного дома? Ну как это?
Рафа не спал и вспоминал то, что ему совершенно не хотелось вспоминать. Бабушку они всё-таки выселили. Всё получилось как-то очень быстро. Бабушка и на их с Миркой свадьбе не была, и никто из Москвы не приехал. Обидно было, но все отговорились делами, хотя ясно было, что родственники просто не захотели. Зато отец позвал друзей и знакомых, свадьба получилась довольно пышной. Маму не взяли. Это было бы неуместным. Никто и не удивился, их ситуацию знали и даже отцу сочувствовали. В глазах окружающих он был честным порядочным человеком: не бросил больную. Не бросил… но может лучше бы бросил.
Отец тогда сам затеял этот разговор. Бабушка уже спала.
— Жить вы будете здесь, у меня.
— Нет, я Миру в эту проходную комнату не приведу.
— Не перебивай меня! — Отец привычно употребил в голосе жёсткую ноту. Рафа покорно замолчал.
— Бабушка уедет в Москву.
— Как это? К кому?
— А это уж как они решат, но я думаю к Лёле, у них отдельная квартира. У Любы одна комната в коммуналке.
— А они её возьмут?
— Да куда они денутся? Мы за мамой ходили всю жизнь, а теперь их очередь. У нас больше нет такой возможности, и они должны это понять.
— Они не поймут.
— Поймут. Я их маму поил и кормил, она жила на всем готовом. Сейчас ситуация изменилась. У Лёли дочь маленькая, бабушка им поможет.
— Как мы ей скажем? Я не смогу.
Отец тогда брезгливо на него посмотрел. Рафа до сих пор помнил его взгляд, полный терпеливого презрения.
— Я сам ей скажу. А то что ж получается? У неё сейчас пятеро детей, а она живет с Зиной, твоей матерью, которая сама нуждается в уходе, а остальные четверо и забот не знают. Ты считаешь это справедливо?
Рафа не знал, что сказать. Ну да… несправедливо, они тоже должны принимать в маме участие, но… Все дело как раз и было в этом «но». Отец формально был прав, но он не учитывал, что бабушка жила в своём доме, из которого они теперь собирались её выгнать. Она его воспитала и теперь оказалась не нужна.
— Что молчишь? Ты вообще жениться собрался или это мне нужно? Короче, она уедет в Москву, не волнуйся. Ей там будет хорошо.
Рафа совсем не был уверен, что бабушке будет хорошо в Москве, чужом большом городе, где она будет жить у невестки. Да, что говорить, он просто точно знал, что бабушку он предаёт, что ей будет больно, что так нельзя, но… в ту минуту отцовское решение его полностью устраивало. Она старая, свое пожила, теперь его очередь жить и быть счастливым. Что ему теперь делать? У него и выбора никакого нет. Как отец с тёщей разговаривал он не слышал, не задал ему ни одного вопроса. Бабушка вздыхала, почти не выходила из комнаты. Потом приехал дядя Лёля из Москвы, пробыл всего один день, сходил в брату и к двоюродной сестре Фире, зато с ними почти не разговаривал. Со шкафа достали большой чёрный дерматиновый чемодан. Бабушка положила туда свои пожитки. У неё всё влезло. Какое-то белье, выходное чёрное платье на все торжественные случаи жизни, старый халат. Больше у неё ничего не было. Дядя Лёля взял её чемодан, у бабушки в руках был старый-престарый чёрный ридикюль из потрескавшейся кожи. Все делали вид, что всё хорошо, но было видно, что бабушка в трансе, лицо её дрожало, руки теребили ручку от сумки. Дело было в выходной, они спустились к такси. Никто не плакал, не махал руками. Такси отъехало, Рафа поднялся в квартиру и вскоре ушёл на свидание с Мирой. Всё, вопрос был решен. Как уж там бабушка привыкала в Москве он не интересовался. У него были совсем другие заботы. Через пару лет отец получил с матерью квартиру около автозавода. Они с Миркой наслаждались полной свободой. Бабушка с её горестями вспоминалась Рафе редко, тем более, что он был уверен, что у неё рядом с сыном и дочерью всё образовалось. Не на улицу же они её выгнали. Слово «выгнали» было неприятным, но по-другому назвать то событие у Рафы не получалось. Не сосчитать сколько раз он с тех пор приезжал в Москву, но ни разу не был у бабушки на кладбище. Всё было недосуг. У матери на могиле он бывал, и подходя, всегда говорил тем, кто был рядом: «Вон, мама меня ждёт, видит меня». Может и бабушка его «ждала», но к ней его ноги не несли. Получилось так, что о бабушке у Рафы остались болезненные воспоминания и это было несправедливо, тем более, что с годами он всё более убеждался, что и насчёт Мирки бабушка была права.
Они поженились летом перед четвёртым курсом. Наум, как и обещал, Миру со специальностью направил: «Тебе, милая моя, надо специализироваться в гинекологии», — веско сказал отец. Мирка и не думала спорить, но Наум счёл нужным добавить: «Диагностически там всё одно и то же — беременна: рожай или на аборт. Больше и нет ничего. К тому же бабы будут тебя на руках носить, всё тебе сделают, увидишь!» Так и вышло. Мирка стала работать в женской консультации, куда папа сам её и устроил, хотя место было дефицитным. Женщины её любили: весёлый, оптимистичный доктор, зря не болтала, умела хранить их нехитрые секреты, на «особые» секретные аборты приходила по воскресеньям в небольшую при консультации больничку. Аборты она делать наловчилась, хотя и не сразу. Пару раз Науму пришлось прикрыть её огрехи, вызвавшие серьёзные осложнения. Он же Мирку и научил, как надо «правильно» заполнять карточки и как умно писать эпикриз, чтобы комар носу не подточил. Миркины больные доставали ей дефицит, путёвки, билеты, поставляли ремонтных рабочих, автослесарей, когда Рафе надо было чинить машину. По тем временам у них в доме был уют и достаток. Мирка и сама ездила в Москву, привозила сумки с сосисками, маслом, колбасой. Она вообще старалась, чтобы ни сын, ни муж ни в чём не нуждались. Сознавая, что Рафочка соединил с ней, русской, свою жизнь, скрепя сердце, она вовсю старалась научиться по-еврейски готовить. Что она только не делала! И какой-то кугель, и «бабку» и цимес, и рыбу даже фаршированную освоила. Дружила с еврейками, и они давали ей рецепты. Всё как бы вкусно получалось, что Мирка видела, что Рафа считает, что всё «не то». «Что, Рафочка, не вкусно?» — понуро спрашивала Мирка. «Вкусно, вкусно», — вяло отвечал муж. Он и сам не мог понять, что в Миркиной готовке было не то. А то «не то», что надо родиться еврейской женщиной, тогда и учиться не надо. Мясо у неё получалось блёкло-серым, а не поджаристым, как ему хотелось бы, цимес не имел тонкого кисло-сладкого вкуса, а был простой варёной морковью, рыба почему-то пахла тиной, а не имела того упругого терпкого запаха и вкуса, который так хорош под водку. К тому же Мирка норовила сделать дурацкие рыбные котлетки, ничем не напоминающие настоящий «фиш». Рафа при Мирке не знал забот, она все заботы брала на себя, он делал, что хотел, ходил по друзьям, наверное, мог бы и по женщинам, но боялся, как всегда, скандал казался ему нестерпимым, он готов был на всё, только чтобы избежать неприятностей.
И всё-таки Мирка его раздражала: слишком шумлива, зачастую беспардонна, громкий бесцеремонный голос, неумение поддержать беседу, приземлённость. Манеры жены были вульгарны, она практически ничего не читала, ничем, кроме сплетен и материальных благ не интересовалась. Рафе так иногда хотелось бы с кем-то поговорить «за жизнь», поделиться своими мыслями, обсудить книги, но Мирка для этого не годилась. Она была его нянькой, домоправительницей, женой, с которой он спал, но… разве этого было достаточно? Рафа знал, что женился, как дядя Лёля говорил, на «мать-сыра-земля», которая рвалась в свой деревенский дом сажать картошку и окучивать огурцы. Мирка гордо рассказывала ему вечером, что ей обещали достать югославский сервиз. Наконец она его приносила, а Рафа не мог из себя выдавить ни слова восхищения. Ему было откровенно скучно с ней, временами он её даже стыдился. В Москву, например, никогда не брал. Как они хорошо сидели с сестрой на её кухне. Дяди Лёли уже несколько лет не было в живых, но в его семье ему было по-прежнему хорошо: неяркий свет, жаркое… то самое, еврейское, с вкусным естественным соусом, которым сестра обильно поливала жареную мацу. Он говорил и говорил, подходил к пианино, что-то наигрывал, они смеялись своим шуткам. Ну при чём там была Мирка? Сейчас бы ржала, как лошадь, и все бы делали вид, что им тоже безумно весело. Рафа бы чувствовал, что Мирка в Москве не «своя», но ради него её принимают. Только ради него. К тому же здесь никто не забыл про бабушку. Его-то давно, наверное, простили, а Мирка, эта гойка, была во всём виновата.
Было ещё кое-что за что он винил Мирку, хотя понимал, что не всё тут было её виной. Сашка, их единственный сын. Другого не случилось. Мирка забеременела вновь, когда Сашке было лет пять. Срок был ещё небольшой, конец четвёртого месяца, может чуть больше. Живот уже начинал вырисовываться. Они жили ещё на старой квартире на Ереванской, на втором этаже. Сашка был в саду, а Мирка пораньше пришла с работы. Ранним летним вечером Рафа как раз входил во двор, держа за руку сына, которого он забрал из сада. Мира спускалась по крутой лестнице во двор вылить помойное ведро. Ведро было в левой руке, а правой она держалась за старые перила. Рафа помахал ей рукой и крикнул: «Ну зачем ты… я бы сам сходил». Только он ей это сказал, как Миркина нога соскользнула, и она неловко упала на спину. Ведро разлилось, грязная вода с мочой и пищевыми отбросами разлилась по всей лестнице, Мира пыталась удержаться на месте, но не смогла. Рафа видел её падение, как в замедленной съёмке: её расставленные ноги скользят вниз, одна чуть согнута в колене, голова бьётся о ступени, и слышен грохот падающего ведра, катящегося быстрее Мириного тела. На скользких помоях её тащило вниз, почти до самой земли. Рафка бросился к ней. Мирка лежала, покрытая вонючей жижей и тихо стонала. «Ты как, ничего? Ничего не сломала?» — повторял он. Мирка приподнялась, а потом с трудом начала подниматься в квартиру. «Нагрей мне воды. Я должна помыться», — тихо сказала она. Рафа засуетился, Мирка вымылась, но было видно, что ей нехорошо. «Тебе больно, больно? Скажи, где болит?» — не мог успокоиться Рафа. «Да нигде у меня не болит. Просто мне надо полежать». Мира была странно тиха. Через пару часов она его позвала и показала красное пятно на простыне. «Рафочка, мне надо в больницу. Видишь? У меня выкидыш в ходу», — грустно сказала она. Поздний травматический выкидыш как следствие сотрясения стенок брюшины. Больше она ни разу не забеременела, как они не старались. Жаль, Рафа хотел ещё ребёнка.