Он сам был у родителей единственным сыном и у него тоже — единственный сын. Когда-то в детстве он у мамы спрашивал, почему у него нет брата или сестры. «Мы с папой работали много», — отвечала мама. Ну что за ответ, который ничего не объяснял. Все работали, и что? Сейчас Рафе казалось, что это из-за отца мать не стала больше рожать. Он не хотел. Хотя почему он так был в этом уверен? Может, мать тоже не хотела больше напрягаться. Мать его назвала в честь дедушки Рафаила, а он сына назвал Сашей, как бабушкиного мужа звали. Наверное, хотел бабушке приятное сделать. Интересно оценила она или нет? Он же даже этого дедушку Сашу и не помнил совсем. И вообще всем было известно, что дедушка — Хаим, а никакой не Александр. Мамина семья сильно русифицировалась, хотя и не сразу. Маму назвали Голдой, а она потом была всю жизнь Зиной. Зинаидой Александровной ведь проще быть, чем Голдой Хаимовной. А вот отец так и остался Наумом Зиновьевичем, и ничего. У него сын родился, а бабушка ни разу его не видела. Так она в Горький никогда больше не приехала. Как-то это неправильно, но что делать! Даже и сейчас, когда с бабушкиной смерти уже прошло так много лет, Рафа не мог придумать никакой альтернативы своему поступку. Ему так хотелось считать себя невиновным. Когда он женился и родился Сашка, он прожили с родителями недолго, хотя два года — это не так уж и мало.
Отец получил для себя квартиру и привёл туда ту тётку, с которой открыто, никого не стесняясь, жил. Когда Рафа об этом проживании втроём вспоминал, он приходил в ярость: как отец мог! Бедная мама! С другой стороны, маме, скорее всего, было всё равно, она жила в своём мире, а отцу, конечно, было нелегко с больной женой. Он так долго нёс свой крест, устал, то есть, разумеется, у него был свой резон. У Рафы были претензии не к тому, что отец имел гражданскую жену и у него хватило мужества не скрывать её, его бесил его конкретный выбор. Подругу отца он даже не мог назвать женщиной, она была тёткой, простецкой, неумной, необразованной, совершенно не их круга. И где отец её только нашел? Кто она была? Нянечка, медсестра? Это же надо было так низко пасть! Притащил в дом эту не такую уж молодую бабу. Сначала никто и не понял: тётка была представлена как домработница. Ну правильно, домработница стирала, готовила, убирала. А на самом деле папочка начал ездить с домработницей на курорты, поместив маму в больницу. Стыд какой! Родственники помалкивали, открыто не осуждали, дескать «бедный Наум», но судачили за их спинами. Как всё это было неприлично, дурновкусно, как дядя Лёля говорил, «моветон».
А мама кашляла всё сильнее, отец не покупал ей папирос, мама страшно мучилась от желания курить, а потом умерла. Наверное, рак лёгких недиагностированный. Лечить её было ни к чему, да и бесполезно. К тому же Рафа был в этом уверен, отец вовсе и не хотел продлевать матери жизнь. Она давно была для него обузой. Когда они уже жили в собственной квартире, он же мог напоследок сам мать к себе взять, но не взял же. Какое он теперь имел право осуждать отца?
Он много работал, делал карьеру. А что, карьера у него вполне заладилась: главный инженер колоссального, союзного значения завода. Вот кем он стал. Не сразу, конечно. Сначала работал в КБ, а потом стал секретарём партбюро всего предприятия. Не ожидал, что ему предложат. Это же особая должность, её занимает человек, кандидатура которого обсуждается на бюро обкома. Предложили, причём, конечно, «освобождённым», а он согласился, но поставил условие: уйдёт на понижение, будет заместителем главного инженера, но работы не оставит. Он тогда, правда, работал как вол: авралы в конце кварталов, план, новые разработки, поездки в Москву на коллегии министерства, заседания обкома… Мирка с Сашкой его редко видели. На Мирку-то наплевать, куда бы она делась, а вот Сашку он упустил.
Рафа тяжело вздохнул. Сынок у них получился очень хорошенький. Мирка его долго не стригла, и на их мальчика с длинными каштановыми кудряшками все обращали внимание. У Рафы к ребёнку-херувиму было двойственное отношение: конечно, он и сам видел, что мальчонка красивый, кареглазый, с правильным прямым носиком, копна кудрявых волос… но в этой ангельской красоте было всё-таки что-то девчачье. Сколько раз он Мирке говорил: «Постриги его, хватит наряжать как куклу». Мирка чуть ли не каждый месяц водила сына в фотоателье и там, как когда-то его самого, мальчишку запечатлевали то в матроске, то в новом свитере, то на коняшке, то с паровозиком в руках. Мира сына боготворила и считала его сущим маленьким королевичем. В младших классах Саша учился хорошо, даже был отличником. И ребята его любили и учителя. Весёлый, с юмором, лёгкого нрава — как он мог не нравиться? Они с Мирой и не заметили в какой момент «лёгкий нрав» перерос в легкомыслие, легковесность, милый беззлобный эгоизм. Саша превратился в очаровательного шалопая, как раньше говорили «вертопраха», в бездельника, пустозвона и верхогляда. В 15–16 лет в старших классах Саша не особо представлял себе, кем он хочет стать. То есть он говорил, что хочет ехать в Москву поступать в институт международных отношений. При этом он даже не выяснял, что туда нужно сдавать, какие там требования. И хотя он заканчивал спецшколу, его английского вряд ли хватило бы для поступления, не говоря уж о какой-нибудь географии. Рафа узнал, что для поступления нужна рекомендация райкома комсомола, которую он ему бы обеспечил, да только учёба на «дипломата» казалась ему самому дурацкой блажью. Да и поступил бы он туда вообще, будучи родом из режимного города? Может и нет. Попробует, не поступит, а там — армия. Сашке следовало поступать в «его» ВУЗ, становиться инженером-механиком, а там он его сам устроит на завод. «Нет, я не хочу быть инженером!» — кричал Сашка. Рафка не возражал, прекрасно зная, что никуда сын не денется и поступит, куда он ему скажет. Вслух он реагировал так: «Ну, что ж… хочешь в МГИМО? Готовься!» Сашка не готовился, у него не было времени, он гулял… Ох уж эти загулы! Девки его на руках носили, сами в руки шли, всё время звонили, то одна то другая. «Можно Сашу? А Саша дома? Позовите, пожалуйста, Сашу… Его нет? Простите, ничего не надо передавать. Передайте, что звонила… Вика… Таня… Наташа…» Они передавали, но Сашка только ухмылялся и про девушек родителям не рассказывал. Поступил он, конечно, в институт отцовский, и став студентом, уже не считал нужным каждый день ночевать дома. Рафа бушевал, но сделать с сыном ничего не мог. «Не доведут его девки до добра», — думал он, в глубине души немного Сашке завидуя, что он «ходок», а он в его возрасте таким быть боялся, хотя, наверное, мог бы. Получалось, что он отца боялся, а Саша его вовсе не боится. «Чего-то во мне недостаёт по сравнению с отцом», — тоскливо думал Рафа.
Впрочем, девушки — это было ещё полбеды. Настоящей бедой стала фарца. Сашка неожиданно выказал недюжинные деловые качества. Приторговывал американскими джинсами, дисками, электроникой. Один раз крупно попался, и Рафе пришлось использовать все свои связи, чтобы сын не попал под суд. Срок бы может и не дали, дали бы «условно», но всё равно была бы судимость. Ну что у него за дрянь получилась, что за сволочь! Подонок растёт, мерзавец! В институте Саша отнюдь не блистал, но на завод его взяли групповым инженером-технологом. И тут началось… Саша работал плохо: ленился и халтурил, что само по себе было стыдно. Но истинная гадость был в том, что сын плохо работал, потому что был тупым, позорно тупым. В КБ коллеги, Рафины друзья, Сашку буквально за ручку водили, но он всё равно умудрялся принимать какие-то решения, одно глупее другого. Потом «старшим товарищам» приходилось всё расхлебывать. Рафе о «подвигах» старались не рассказывать, но он всё равно узнавал, и тогда коллеги пытались Сашку оправдать, объяснить его промахи отсутствием опыта. Да, опыта не было, а ещё не было ни хватки, ни желания учиться, ни способностей. «Не будет из него специалиста. Какой позор! И это мой сын». Рафка был разочарован. Ему казалось, что сын перебесится, возьмётся за ум, но теперь ему стало очевидно, что не возьмётся, не за что браться: ума нет! Саша отпустил усики, купил чёрную кожаную куртку и шлялся по кафе и ресторанам, где, у Рафы было такое подозрение, за него платили другие. Тьфу, за него самого никто сроду на заплатил, Рафа счёл бы это бесчестьем, а Сашка считал нормальным. «Ну, пап, они же сами предлагают. Я же не прошу». Душка Сашенька, всеобщий любимец, не нравился, похоже, только своему отцу.
Рафа помнил, что на какое-то время его настроение насчёт сына улучшилось, потому что мерзавец ни с того ни с сего женился. Всех его девушек Рафа всегда считал не бог весть чем. Разве нормальная серьёзная девчонка будет иметь дело с его сыном? Нет, конечно. А тут у шаромыжника, не платящего за еду, появилась медичка по имени Оля. Только выпустилась из Меда. Молодой доктор. В Рафе всегда сидел интерес к медицине и врачам. Может и надо было ему идти в эту область, но не пошёл, то ли отцу назло, то ли чтобы сделать как дядя Лёля. Сколько они там встречались, Рафа понятия не имел, но тут девушка была приведена в дом и объявлена невестой.
— Как она тебе? Считаешь она симпатичная? — Мирка как всегда думала о пустяках. — Мир, лишь бы она была умной! Хоть кто-то у них в семье будет умным! — отвечал Рафа.
— Что ты имеешь в виду, хоть кто-то?
— Мир, я имею в виду, что твой сын — дурак. — Рафа в таких случаях всегда говорил «твой сын».
— Да что ты против него имеешь?
— Ничего не имею. Просто он весь в тебя, и мне жаль, что это так.
Мирка молчала, предпочитая не продолжать этот бессмысленный разговор, который не мог кончиться ничем хорошим. Понятное дело, Сашенька не такой умный, как Рафуля, но… у него есть достоинства: он — добрый. Мирка не понимала, что сын не добрый, а просто безвольный и ему на всё наплевать. Рафа не мог не признать, что Оля — очень приятная девушка, умная, образованная, работящая, красивая, с хорошей фигурой.
В общем выбор сына он полностью одобрял, хотя так никогда ему прямо об это