Дженнифер тоже училась в том же университете на курс младше. Специальность, с точки зрения Оливье, была самая, что ни на есть, дурацкая — учительница дошкольного образования. Что может быть хуже? Денег мало, неинтересная, нетворческая работа, вокруг туповатые малолетки и такие же туповатые воспитательницы. «А мне это нравится. Я люблю детей», — отвечала ему Дженнифер, когда у них зашёл разговор на эту тему. В самом начале, когда Оливье ещё не был таким же политически корректным американцем, как остальные, он завёл разговор о её специальности. Дженнифер удивилась, как он посмел, но что взять с француза? Ей понадобилось время, чтобы понять, что он — не француз, а бельгиец. Про Бельгию она только знала, что там «вафли и шоколад».
Тут всё было сложно. Оливье с годами так и не сумел отделаться от ощущения, что американцы очень мало знают, нелюбопытны, в чём-то наивны, и считают себя самыми умными. Такие наблюдения Оливье научился скрывать, но честно говоря, он считал себя много умнее большинства. Он был способнее большинства, и по точным и по гуманитарным наукам. Большинство раздражало его верхоглядством, необъяснимым самомнением и полным отсутствием самокритичности. Ну почему они всегда были такими весёлыми, полными энтузиазма и уверенности, что всё у них будет хорошо? Он вовсе не был уверен, что у него всё будет хорошо, и испытывать на пустом месте море энтузиазма ему было трудно. Он хотел бы стать одним из них, человеком толпы, но знал, что это невозможно. Так получилось, что Дженнифер была первой, кто понял, что Оливье другой, а поняв, согласилась с ним быть, полюбила за непохожесть.
Таких девушек на кампусе было не так уж и много. Чистый тип ухоженной воспитанной еврейской девочки. Неплохая фигурка, невысокая с особой чисто еврейской пухлостью, которая совершенно не похожа на лишний вес. Дженнифер производила впечатление скорее тоненькой миниатюрной девочки, но щёки у неё были румяные, ямочка на подбородке, пухлые губы, высокая немаленькая грудь, стройные, не худощавые бедра и тонкая талия. Из-под чёрных густых бровей смотрели большие очень чёрные яркие глаза с лёгкой хитринкой, блестящие и чего-то такого особого обещающие. На первый взгляд Дженнифер могла бы показаться немного экзотичной, не такой как обычные американские «дворняжки». Ошибочное впечатление: она действительно была обычной американской девочкой, любила футбол с бейсболом, смотрела по телевизору «Супербол». Гладкая благополучная калифорнийка, умеющая играть в теннис и даже в гольф. А что в Юккле были другие девочки? Получалось, что другие, потому что Дженнифер была еврейской девочкой, а никаких еврейских девочек Оливье в Юккле не знал. Еле уловимая разница, но разница.
Дженнифер никогда не употребляла в речи бранных или даже жаргонных словечек, была доброжелательна и спокойна. У неё были такие чёткие представления о том, что можно, а что нельзя, что Оливье ей даже завидовал, он в последнее время не был так уж уверен в общепризнанной морали. Семья ходила в синагогу только по праздникам, но уж на Йом Кипур обязательно. Йом Кипур Дженнифер не любила, а от весёлого Пурима у неё с детства сохранились самые приятные воспоминания. На Хануку папа давал ей деньги. Пасху с чтением долгой пасхальной Агады её родители тоже соблюдали. Вряд ли, как она Оливье объясняла, они были по-настоящему религиозны, просто чтили традиции, да и связи в богатой еврейской коммьюнити имели для отца значение. Прадедушка и прабабушка Дженнифер были из Голландии. Впрочем, для Оливье всё это было неважно, он был влюблён.
На минуту закрыв глаза, он представил себя и Дженнифер на её узкой постели в общежитии, подруга уехала домой на выходные, и они получили комнату в своё полное распоряжение. Как хорошо Оливье помнил эту девчоночью комнату с мишками и пушистыми пледами. Как им хорошо было вместе: запах её дорогих шампуней и лосьонов, большая твердая торчащая грудь, бархатная смуглая кожа. Он оказался её первым мужчиной, но она как-то сразу научилась получать от секса удовольствие. Они не были участниками драмы, наоборот, любовь создавала хорошее весёлое настроение. А потом, когда Дженнифер обнаружила, что беременна, настроение у них сразу стало плохим, даже не плохим, а очень тревожным. Оливье лежал без сна в своей общежитской кровати, и клял себя последними словами: как он мог… как он допустил… что делать… что скажут родители… О своих родителях он беспокоился меньше, а вот о её… Дженнифер сразу категорически отказалась от аборта, об этом для неё даже не было речи. Ну, что ж… пусть рожает. Он через пару месяцев заканчивал университет и уже имел несколько предложений по поводу работы. Не бог весть какие позиции, но работа у него будет, а ей надо ещё год учиться. И как это всё будет, а главное, что скажут её родители?
Объяснение с отцом у него прошло без особых эмоций. «Женишься? А не рано ли? Ну, давай, это твоё дело. Я надеюсь, ты понимаешь, что я вам помочь ничем не смогу. Ты мне и так должен», — вот что папа сказал. А мама? А у мамы он ничего просить не будет. Да и вообще, зачем ему родительские деньги, он и сам заработает, другие же зарабатывают.
Летом Дженнифер уехала домой одна, пообещав ему с родителями поговорить, и дать ему знать, как действовать дальше. Оливье был готов немедленно приехать знакомиться, или сделать вид, что родителей не существует. Такое бы его тоже устроило. Что там у них в семье происходило, он так толком никогда и не узнал. Папа Нордхайм бушевал, кричал, что этому не бывать и так далее, но где-то в октябре, когда живот Дженнифер был уже сильно заметен, а Оливье работал в Санта-Кларе инженером-механиком в Эппл, с зарплатой 70 тыс., он был приглашен к Нордхаймам в дом. С ним были любезны, но Оливье видел, что его изучают. Вопросы родителей казались традиционными: кто его родители, много вопросов про деньги. Оливье держался, был светским, называл папу «сэр», но под конец сморозил глупость: «Сколько я зарабатываю… разве это приемлемый в Америке вопрос? Мы не собираемся, мистер Нордхайм, ничего у вас просить», — вот как его прорвало. Нордхайм нехорошо улыбнулся и сказал: «Ах так, ну ладно, молодой человек, в таком случае вы — правы». Дженнифер ругала его, но Оливье упёрся: нам с тобой ничего ни от кого не нужно, будем жить на то, что у нас есть. Она промолчала, у них в семье «мужчина знал лучше», но Оливье казалось, что она всё же на папину помощь рассчитывала. В университет после рождения ребёнка Дженнифер хотела вернуться через год, но вышло по-другому. Тут ещё очень нехорошо вышло со свадьбой. Сначала она ничего родителям не хотела говорить, а когда стал виден живот, то папа Нордхайм счёл пышную свадьбу у себя в синагоге неприличной. К тому же Оливье дал понять, что под купой он стоять не будет, не хочет. Они сходили в сити-холл, и получили свидетельство о браке. Оливье знал, что Дженнифер, как все американские девчонки, свадьбы ждала, считая её самым важным событием своей жизни, а ему было совершенно безразлично. Отсутствие формальной процедуры по еврейскому или католическому обряду было ему приятно. Красоваться в чёрном смокинге среди толпы незнакомых людей ему бы совсем не хотелось. Впрочем, он не мог не понимать, что Дженнифер, хотя и не показывает виду, сильно разочарована. С самого начала, он её уже разочаровал.
Рождение дочки его и радовало и пугало одновременно. Настроение было нестабильным. Небольшая квартирка в Санта-Кларе, подержанная машина, из маленькой спальни они с Дженнифер устраивают детскую: кроватка, манеж, карсит, игрушки, одежда. Деньги текут рекой, от зарплаты ничего не остаётся, тем более, что из каждого чека Оливье взял за правило выплачивать отцу долг. Чем взрослее он делался, тем щепетильнее в деньгах становился. Отец прекрасно видел, что они ждут ребёнка, но ни разу не сказал сыну, что с деньгами он может подождать. А может у взрослых всегда так было, просто Оливье раньше про деньги не думал.
Работа в Эппл ему не нравилась, рутинная, скучная. Его мучала атмосфера большой корпорации со своей этикой коллективизма, разными «тим-билдингами», когда ты работаешь в команде, и твой личный вклад в проект совершенно нивелирован. Оливье надоели совещания, планёрки и безапелляционные нагоняи менеджера, который вовсе инженером не был, и ничего не понимал в сути вопроса, просто пытался угодить начальству. Поначалу он ещё пытался достучаться до этого самого начальства со своими предложениями, он это считалось нарушением субординации, Оливье испортил отношения с менеджером и получал плохие отзывы, так называемые ревью, от которых зависело продвижение карьеры и зарплата. Если бы не семья, он бы давно ушёл. В последнее время ему вообще стало казаться, что инженерное дело не для него. «Может мне другую работу искать, а?» — спрашивал он у Дженнифер, но она только тоскливо на него смотрела. И зачем он ей это говорил, когда у неё совсем другое на уме? Оливье замолкал и только ободряюще ей улыбался. Толстая и неповоротливая она засыпала, уткнувшись ему в плечо.
Роды произошли ночью, Оливье позвонил на работу и оставил на автоответчике сообщение, что он не придёт. Он сидел в палате рядом со своей девочкой, видел, как она мучается и ничем не мог ей помочь. Мысли о том, что «он виноват» снова приходили ему в голову. Наконец всё кончилось и Оливье с изумлением рассматривал крохотное лицо дочки с чёрными прямыми волосиками. «Какая же она маленькая! Какой ужас… какое чудо… как я её возьму на руки?» Девочку назвали Зоэ, это он сам придумал. Выписали на следующий день. Суматоха: родители Дженнифер приехали, его отец с подругой. Цветы расставляли в вазы и кувшины, девочку все держали на руках, сидели долго, пришлось заказывать пиццу, все немного выпили. Когда гости ушли, Дженнифер расплакалась, очень устала, грудь девочка брала неумело, да и молоко ещё не пришло. Замечать неладное они начали только месяца через два. Дочкины расфокусированные зрачки ни на чём не концентрировались, они вообще не переходили с предмета на предмет. Казалось, что ребёнок уставился в одну точку. Реакции на свет у малышки не было, можно было поднести к её глазам яркую лампу, она не зажмуривалась. Пошли к врачу, и доктор их успокоил, сказал, что паниковать пока рано, что надо понаблюдать. Да собственно весь первый год они ходили с Зоэ по врачам. Дочка видела, но только те предметы, которые находились прямо перед ней, стоило чуть отвести их в стороны, как Зоэ их теряла, у неё развивался так называемый тоннельный синдром. Выяснилось, что глазной нерв у неё повреждён сильно. Стало ясно, что у ребёнка полностью нарушено цветовое восприятие. В результате Оливье понял, что сделать с этой врождённой патологией ничего нельзя, но им очень повезло, что ей не сопутствует больше ничего, хотя обычно с атрофией зрительного нерва идёт целый букет ужасных болезней. К тому же у Зоэ не было полной слепоты, она немного видела: да, она видела мир как будто «через трубочку», перед глазами у неё возникали мозаичные пятна, иногда предмет виделся только наполовину, другая половина отсутствовала. Впрочем, Зоэ нисколько не мучилась от своего дефекта, откуда ей было знать, как должно было бы быть, и что видели другие. Она не понимала, что с ней произошло и ни на что не жаловалась. Со стороны было видно, что она часто трёт глаза и как-то странно боком поворачивается к предмету. Врачи говорили, что видит она максимум на 10–15 процентов. С этим надо было как-то жить.