— Вау… — передразнил Градов Мадлен. — А где Татьяна?
Мадлен оглянулась и, как и Градов с Лизой, увидела странную картину. Уже порядком отставшая Татьяна сидела на земле и мирно, как с плюшевой, играла с живой, настоящей змеей. Она держала зеленоватую змейку двумя пальцами чуть ниже головы и та, извиваясь, то оплетала ее запястье, то расслабляла гибкое тело.
— Тихо, — прошептал Градов. — Не напугайте.
— Наверное в той, другой, жизни Татьяна была укротительницей змей, — покачала головой Мадлен.
— Пропустите меня, — попросил Градов и, подойдя чуть ближе, ловко выхватил змею из рук Татьяны и ножом срезал ей голову.
— Дай. Отдай! Мое! — закричала Татьяна и залилась слезами.
— Ну, точно крыша съехала, — покачала головой Мадлен, и, обращаясь к Татьяне по-русски, спросила: — И что мы с тобой делать будем? Слышишь ты, что нам с тобою делать?
Татьяна непонимающе посмотрела на Мадлен и развела руками. Потом по-английски произнесла:
— Не понимаю. Я этот язык не понимаю…
— О, боже праведный! — покачала головой Мадлен. — Этого еще не хватало. Она родной язык забыла. Что теперь делать?
— Нам бы хоть до какой-нибудь цивилизации добраться… — вздохнула Лиза. — А если Татьяна будет так тащиться, нам еще идти и идти.
Градов помог Татьяне встать и отдал ей еще извивающееся змеиное тельце:
— На, если хочешь, играй.
Татьяна взяла тельце, но, увидав, что головы нет, со злостью швырнула его в кусты акации.
— Мадлен, ты иди за нею, — попросил Градов, — и присматривай. А то не дай бог еще чего сотворит.
— Ладно, будет сделано, — кивнула Мадлен и встала в цепочке последней.
— Может, мне ее сменить? — предложила Лиза. — А то обидно последней тащиться…
— Ты мне здесь нужна, — твердо сказал Градов и, на ходу придумав причину, добавил: — Ты лучше всех английский знаешь…
— Теперь английский лучше всех из нас Татьяна знает, — печально улыбнулась Мадлен и, покачав головой, добавила: — Она русский забыла. Совсем забыла.
— Подождите с этим, сейчас не это главное, — проговорил Градов.
— Нам бы добраться до баобаба, — напомнила Мадлен.
— Да, да, именно так, до баобаба, — рассеянно повторил Градов, думая о том, как и чем можно помочь Татьяне.
Когда да баобаба было уже рукой подать, они вдруг наткнулись на какой-то странный участок с вывороченными кустами, разбросанными вокруг ветками и корнями.
— А это еще что такое?! — удивилась Мадлен. — НЛО что ли? Пролетая над гнездом крысы… Решили приземлиться и в туалет сходить, нужду, проще говоря, справить, — и Мадлен, заткнув нос, показала на облепленную мошками кучу дерьма.
— Да это не инопланетяне, — улыбнулся Градов.
— А кто же тогда?! — удивилась Мадлен.
— Да слоны это. Обычные слоны, — объяснил Градов. — Загубили буш.
— При чем тут Буш? — не поняла Мадлен.
— Буш — это местность эта так называется… — объяснила Лиза.
— А, тогда понятно, — кивнула Мадлен.
— Вот видите, — сделал заключение Градов, — слоны нам дорогу расчистили. Вон уже и наш баобаб.
Он пригляделся и добавил:
— Только там, кажется, местные аборигены обосновались.
Лиза с Мадлен, переведя взгляд, тоже увидели весьма живописную картину: несколько пестро одетых африканцев, стоя в тени баобаба, что-то оживленно обсуждали.
— Праздник у них какой-то, что ли? — пожала плечами Мадлен.
— Сейчас подойдем и узнаем, — сказала Лиза.
— Погодите, — остановил их Градов и, подняв с земли ветку акации, привязал к ней в виде флага белую тряпку, которая до того была у него на голове. — Дадим знать, что мы идем к ним с миром.
Глава 10
Как только доктор биологических наук, профессор Бабушкин с помощью одного из своих учеников Дмитрия Дрозда вышел в Интернет, он тут же принялся выуживать оттуда новейшую информацию как по генетике, так и по врожденным анатомическим патологиям, потому что именно этими проблемами вплотную занялся после аварии на Чернобыльской АЭС. Детей, рожденных с патологиями, тогда особо не афишировали. И речь не о трех пальчиках на руках или совсем беспалых стопах! Ему приходилось даже видеть младенцев о двух головах. Не все выживали, но тех, кому удалось сохранить жизнь, редко забирали домой родители. Сами врачи упрашивали их написать отказную. Профессор, тогда еще только кандидат биологических наук Бабушкин в самый разгар перестройки и всемирной шумихи вокруг последствий аварии на ЧАЭС прорвался в высшие эшелоны власти и убедил чиновников выделить средства для строительства специального закрытого научно-исследовательского учреждения.
— Со временем, — уверял он, — такое учреждение обязательно приобретет международное значение. Ведь и в Японии после Хиросимы и Нагасаки, и в некоторых других странах, где случались аварии на АЭС, рождается немало детей с анатомическими патологиями. Родители от них часто отказываются, и такие дети влачат жалкое существование. А у нас они будут получать полноценное питание, образование и жить как равные среди равных.
— Ну, а вам-то какая польза от этого? — в лоб спросила сидевшая в чиновничьем кресле дама бальзаковского возраста с высокой, пышно взбитой прической. — Не может быть, чтобы вы не преследовали какую-то свою цель?
— Значит, в чисто гуманные мои побуждения вы не верите? — вопросом на вопрос ответил тогда Бабушкин.
— Не верю. Слишком умные и, я бы сказала, хитрые у вас глаза. Я таких, как вы, насквозь вижу, — холодно улыбнулась чиновница.
— Ну, а если я признаюсь, что на базе собранного там материала я хотел бы написать и защитить докторскую диссертацию? — спросил Бабушкин.
— Вот это ближе к правде. Но, думаю, вы этим не ограничитесь, — покачала головой чиновница, подписывая нужные бумаги. — Думаю, вы обязательно наладите какой-то бизнес. И тогда возьмете меня в долю.
— Это ваша цена вопроса? — спросил Бабушкин, забирая документы.
— Сейчас, как договаривались, и плюс доля в бизнесе, если вы его наладите.
Бабушкин кивнул и положил на стол конверт с тысячей долларов. Тогда он еще слабо представлял, какой именно бизнес можно наладить на базе интерната для детей с анатомическими патологиями. Он почему-то был уверен, и интуиция тогда его не подвела, что эту даму очень скоро смоет волна перемен и она больше никогда не замаячит на его горизонте. Так оно, в общем-то, и случилось.
А интернат, опять-таки, повинуясь духу времени, решили создать на базе закрытого лесного санатория под Москвой, где любили отдыхать советские чиновники самых высоких рангов.
Бабушкин лично руководил обустройством, а потом объезжал украинские, белорусские, русские города и села, так или иначе пострадавшие от Чернобыльской аварии. И, само собой, находились родители, которые за небольшие деньги соглашались отдавать своих не совсем нормальных с самого рождения детей. Когда же деньги в кассе закончились, Бабушкин, отыскав нужный ему «объект», строгим голосом задавал родителям, часто людям сильно пьющим, вопрос: «Вы будете переводить нам деньги на содержание вашего ребенка, или вас внести в список бесплатников?»
Конечно, все выбирали бесплатное с их стороны содержание. Но при этом должны были написать отказную на своих детей.
Постепенно четыре палаты бывшего санатория, переделанные из гостевых комнат, заселили новые жильцы, в основном, совсем маленькие дети. На сэкономленные на строительстве и удачно вложенные в один процветающий швейцарский банк средства Бабушкин купил самое передовое оборудование. Но не для лечения — ведь анатомическую аномалию никак не вылечишь. А для наблюдения и проведения самых дерзких экспериментов. В общем, санаторий, как и задумывалось, превратился в настоящий научно-исследовательский центр.
И первым помощником теперь уже доктору биологических наук, профессору Бабушкину стал сначала студент, потом аспирант, а затем кандидат биологических наук Дмитрий Дрозд, молодой человек со здоровыми, как и у него, амбициями.
Профессор Бабушкин считал амбициозность главным условием всякого научного и жизненного успеха. «Если у мужчины нет здоровых амбиций, значит он послужит трамплином для реализации амбиций других людей», — любил повторять он своим студентам.
Дрозд и Бабушкин понимали друг друга с полуслова. Это по инициативе Дрозда они нашли в стране еще несколько зон, где рождались анатомически аномальные дети, в том числе и недалеко от закрытых ядерных полигонов.
Однажды к Бабушкину на кафедру зашел молодой, стройный, но начавший уже лысеть со лба студент-африканец Ли Амаду и сказал:
— Я читаль вашу статью о влиянии радиации на возникновение врожденных анатомические патологии. Там вы пишете о шестипалых. А у меня на родине есть целое племя шестипалых. Я хотель бы тоже заняться этой проблем.
— Хорошо, — кивнул профессор Бабушкин, который, как уже было сказано, ценил здоровые мужские амбиции.
И в тот же вечер, после лекций, он поехал в санаторий, где жили дети с анатомическими отклонениями вместе с Ли Амаду. А с летних каникул сам Ли Амаду привез ну просто уникальный материал и, главное, фотографии. Теперь появилась возможность выйти на международный уровень. И не использовать ее было бы по меньшей мере глупо.
По существу, теперь полевые исследования проводились на двух полигонах. При этом, с представителями двух рас — европеоидной и негроидной. Ли Амаду в том, что касалось экспериментов, был скрупулезен. Фиксировал все до мелочей. А поскольку в каждом племени можно было найти информацию как минимум о трех поколениях интересующего Ли Амаду рода, он и здесь преуспел. Бабушкин и Дрозд вслед за ним тоже бросились искать подобные сведения. Но, увы, не только предков детей, которых они собрали в интернат, но даже их родителей найти было уже практически невозможно. Люди, отказывающиеся от своих детей, пусть и с физическими отклонениями, чаще всего, сами потом тоже теряются среди себе подобных.
Ли Амаду поначалу во всем советовался с профессором Бабушкиным.
А тот в свою очередь, будучи настоящим генератором идей, всегда щедро делился со своими коллегами рождающимися в его голове дерзкими гипотезами.