— Я держу вертушку, сэр. Но как прикажет капитан. Не при моих сединах спорить, особливо с начальством, которое все равно ни за что не признает, что ошиблось.
— Это еще что такое? Послушайте-ка вы этого оборванца-профессора из беломраморного колледжа королевы Природы; да только, сдается мне, он слишком большой подхалим. Откуда ты родом, старик?
— С маленького скалистого острова Мэн, сэр.
— Превосходно! Ты утер нос миру.
— Не знаю, сэр, только родом я оттуда.
— С острова Мэн, а? Но, с другой стороны, это неплохо. Вот мужчина с острова Мэн, мужчина, рожденный на некогда независимом острове Мэн, где теперь уже больше не найти настоящего мужчины; на острове, поглоченном теперь, — и чем?.. Выше вертушку! О слепую, мертвую стену разбиваются в конце концов все вопрошающие лбы. Выше держи! Вот так!
Лаг был заброшен. Размотанные витки лаглиня быстро вытянулись в струну за бортом над самой водой, и в тот же миг стала крутиться вертушка. Треугольник лага, то взлетая, то опускаясь на валах, дергал лаглинь то сильнее, то слабее, и старик с вертушкой едва стоял на ногах.
— Держи крепче!
Трах! натянутый лаглинь вдруг провис одним длинным фестоном; лаг оторвался.
— Я разбиваю квадрант, гром перемагничивает компасы, а теперь еще бурное море разрывает лаглинь. Но Ахав может исправить все. Выбирай конец, таитянин. Накручивай, старик, выше вертушку. Плотник сделает новый лаг, а ты исправь линь. Понятно?
— Теперь он уходит как ни в чем не бывало, а мне так кажется, будто выпал главный винт из центра мироздания. Выбирай, выбирай, таитянин! Такой линь разматывается, как молния, целый и тугой, а назад еле тянется, разорванный и провисший. A-а, Пип! Ты что, помочь пришел, а, Пип?
— Пип? Кого это вы зовете Пипом? Пип выпрыгнул из вельбота. Пип пропал. Может, ты выловил его, рыбак? Видишь, как туго идет веревка, это, наверно, он держит. Дерни как следует, Таити! Выдерни у него веревку, мы не станем поднимать к себе на корабль трусов. Вон, вон! его рука показалась там над водой! Топор, скорее топор! Рубите! мы не станем поднимать к себе на корабль трусов. Капитан Ахав! сэр, сэр! взгляните, к нам на борт хочет снова взобраться Пип.
— Молчи ты, придурок! — крикнул старик матрос с острова Мэн, схватив его за локоть. — Пошел вон со шканцев!
— Большой дурак всегда ругает меньшого, — пробормотал, подходя, Ахав. — Руки прочь от этой святости! Где, ты говоришь, Пип, мальчик?
— Там, сэр, за кормой! Вон, вон!
— А ты кто такой? В пустых зрачках твоих глаз я не вижу своего отражения. О бог! неужели человек — это только сито, чтобы просеивать бессмертные души? Кто же ты, малыш?
— Рындовый, сэр, корабельный глашатай, динь-дон-динь! Пип! Пип! Пип! Сто фунтов праха в награду тому, кто отыщет Пипа, рост пять футов, вид трусоватый — сразу можно узнать! Динь-дон-динь! Кто видел Пипа — труса?
— Выше линии снегов сердце не может жить. О вы, морозные небеса! взгляните сюда. Вы породили этого несчастного ребенка, и вы же покинули его, распутные силы мироздания! Слушай, малыш: отныне, пока жив Ахав, каюта Ахава будет твоим домом. Ты задеваешь самую сердцевину моего существа, малыш; ты связан со мною путами, свитыми из волокон моей души. Давай руку. Мы идем вниз.
— Что это? Бархатная акулья кожа? — воскликнул мальчик, глядя на ладонь Ахава и щупая ее пальцами. — Ах, если бы бедный Пип ощутил такое доброе прикосновение, быть может, он бы не пропал! По-моему, сэр, это похоже на леер, за который могут держаться слабые души. О сэр, пусть придет старый Перт и склепает вместе эти две ладони — черную и белую, потому что я эту руку не отпущу.
— И я не отпущу твою руку, малыш, если только не увижу, что увлекаю тебя к еще худшим ужасам, чем здешние. Идем же в мою каюту. Эй, вы, кто верует во всеблагих богов и во всепорочного человека! вот, взгляните сюда, и вы увидите, как всеведущие боги оставляют страждущего человека; и вы увидите, как человек, хоть он и безумен, хоть он и не ведает, что творит, все же полон сладостных даров любви и благодарности. Идем! Я больше горд, что сжимаю твою черную ладонь, чем если бы мне пришлось пожимать руку императора!
— Вот идут двое рехнувшихся, — буркнул им вслед старик матрос с острова Мэн. — Один рехнулся от силы, другой рехнулся от слабости. А вот и конец прогнившего лаглиня — вода с него так и течет. Починить его, говорите? Я думаю, все-таки лучше заменить его новым. Поговорю об этом с мистером Стаббом.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Глава CXXVIСпасательный буй⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Держа на юго-восток по магнитной стрелке Ахава и выверяя свой курс только по лагу Ахава, «Пекод» по-прежнему шел курсом на экватор. То было долгое плавание по пустынному морю, и ни единого судна, ни единого паруса не показывалось на горизонте. Вскоре ровными пассатами корабль стало сильно сносить по мерной, невысокой зыби. Казалось, кругом воцарилось странное затишье, точно прелюдия к какой-то шумной и трагической сцене.
Но вот, когда судно уже приближалось как бы к предместьям экваториального промыслового района и в непроглядной тьме, какая всегда предшествует наступлению зари, проходило мимо группки скалистых островков — вахту, возглавляемую Фласком, вдруг взбудоражил ночью какой-то жалобный, отчаянный, нездешний вопль — точно сдавленное рыдание душ всех невинных младенцев, убиенных Иродом. Матросы, как один, очнулись от дремоты и замерли словно зачарованные — кто стоя, кто сидя, кто лежа, — вслушиваясь в позе изваянного римского раба в этот дикий, протяжный вопль. Христианская, цивилизованная часть команды утверждала, что это сирены, и тряслась от страха, язычники-гарпунеры оставались невозмутимы. Седой же матрос с острова Мэн — как самый старший на борту — объявил, что услышанные ими жуткие, дикие завывания — это голоса утопленников, недавно погибших в пучине морской.
Ахав у себя в каюте ничего не слыхал, и только на рассвете, когда он поднялся на палубу, Фласк рассказал ему обо всем, присовокупив к своим словам кое-какие темные и зловещие догадки. Тогда Ахав глухо расхохотался и так объяснил ночное диво.
Скалистые островки, вроде тех, мимо которых проходил ночью «Пекод», служат обычно убежищем для небольших тюленьих стад, и, вероятно, несколько молодых тюленей, потерявших маток, или матки, потерявшие своих детенышей, всплыли ночью возле корабля и некоторое время держались поблизости, издавая вопли и рыдания, которые так похожи на человеческие. Но такое объяснение только усугубило смятение команды, потому что многие мореплаватели испытывают перед тюленями суеверный страх, порожденный не только тем, что, попав в беду, они кричат удивительными голосами, но также еще и странным человеческим выражением их круглых, сообразительных физиономий, выглядывающих из воды у бортов корабля. Много раз случалось, что тюленей в море принимали за людей.
Дурным предчувствиям команды суждено было получить в то утро наглядное подтверждение в судьбе одного из матросов. Человек этот на восходе выкарабкался из своей койки и, не очухавшись, прямехонько отправился стоять дозором на форсалинге; и, может быть, он просто не успел еще толком проснуться (потому что матросы часто лезут на мачты в промежуточном между сном и бодрствованием состоянии), трудно сказать, но, как бы то ни было, не пробыл он на своем насесте и нескольких минут, как вдруг раздался крик — крик и звук падения, — и, взглянув наверх, люди успели заметить, как что-то пронеслось в воздухе, а поглядев вниз, увидели только маленький фонтанчик белых пузырьков на синей глади моря.
Тотчас же спасательный буй — длинный, узкий ящик — был спущен с кормы, где он висел, послушный мудреной пружине; но из волны не поднялась рука, чтобы ухватиться за него, и он, давно рассохшийся под лучами тропического солнца, стал медленно наполняться водой; даже сама высушенная древесина всеми порами впитывала влагу, и вот уже большой деревянный ящик, обитый гвоздями и стянутый железными ободьями, ушел на дно вслед за человеком, словно бы для того, чтобы служить ему там подушкой, хоть, надо сознаться, довольно жесткой.
Так случилось, что первый же матрос, поднявшийся на мачту «Пекода», чтобы высматривать Белого Кита в его же, Белого Кита, собственных владениях, был поглочен океанской пучиной. Но мало кто на борту подумал об этом. Пожалуй, на «Пекоде», скорее, обрадовались тогда доброму знаку: в этом несчастье они видели не провозвестие предстоящих бедствий, но осуществление прежних дурных предзнаменований. Теперь-то им понятно, говорили матросы, к чему были эти страшные вопли, которые они слышали накануне ночью. Один только старик с острова Мэн опять покачал головой.
Однако нужно было заменить пропавший буй новым; заняться этим приказано было Старбеку; но поскольку на борту не удалось найти подходящего легкого ящика и поскольку, в лихорадочном нетерпении дожидаясь близкой развязки, никто из матросов не в состоянии был заняться ничем, кроме непосредственной подготовки к последнему, конечному этапу плавания, что бы он им ни сулил; решено уже было поэтому оставить корабельную корму без спасательного буя, как вдруг на шканцах появился Квикег и стал делать жесты и издавать возгласы, всячески давая понять, что имеет в виду свой гроб.
— Спасательный буй из гроба? — воскликнул потрясенный Старбек.
— Да, диковато, я бы сказал, — согласился Стабб.
— Отличный буй получится, — сказал Фласк, — вот плотник мигом все сделает.
— Неси его сюда; все равно другого выхода нет, — уныло помолчав, проговорил Старбек. — Оборудовать его, плотник; да не гляди ты на меня так — да, да, оборудовать гроб. Ты что, не слышишь, что ли?
— И крышку прибить, сэр? — Плотник показал рукой, как забивают гвозди.
— Прибить.
— И щели законопатить, сэр? — Он провел ладонью, словно держал в руке лебезу.
— Да.
— А поверх еще и засмолить, сэр? — И он словно поднял котелок с дегтем.
— Довольно! Что это пришло тебе в голову? Оборудовать спасательный буй из гроба — и никаких разговоров. Мистер Стабб, мистер Фласк, пройдемте со мной на бак.