Музей Куликовской битвы размещался в храме-памятнике имени Сергия Радонежского возле Красного холма на Куликовом поле с 1965 г. В 2010 г. храм передали церкви, и экспонаты были перемещены в бывшую школу в село Монастырщино. В 2016 г. состоялось открытие нового здания музея, который был построен на месте деревни Моховое. Музей является одним из самых передовых в России по организации музейной экспозиции с применением большого количества интерактивных элементов. Мемориализация такого масштаба события средневековой истории осуществлена в России впервые: по уровню экспозиции и занимаемой площади к музею Куликовской битвы могут приблизиться только музеи вроде Бородинской панорамы или музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе.
Следующей средневековой фигурой, память о которой распространяется на всю страну, является создатель «государства всея Руси» Иван III. Культ первого «государя всея Руси» стремились развить как реакцию на кризисные явления в современной российской политике, исходя из желания задать твердый ориентир, политический идеал в лице правителя-государственника и собирателя державы. Памятники Ивану III и его деяниям возведены в Москве, Нарьян-Маре, Калуге (Стоянию на Угре 1480 г.) и Новгородской области (Шелонской битве 1471 г.). Ивана III пытаются возвеличить как правителя, создавшего Русское государство и свергнувшего татарское иго.
Последней фигурой, которую несколько условно можно отнести к русскому Средневековью, выступает первый русский царь Иван Грозный. Связанные с ним символы имеют ярко выраженные черты медиевализма, поскольку активно используются в современной политике. Это началось давно – еще в XIX в. либеральные круги добились запрета помещать фигуру царя на памятник Тысячелетию России, а в 1990-х гг. татарская общественность стала требовать сноса казанского памятника воинам Ивана IV, погибшим при штурме Казани в 1552 г., как символа русской оккупации. Его разоряли, пытались взорвать, покрывали оскорбительными надписями. Одновременно выдвигались требования возвести памятник татарам, убитым русскими при штурме города в 1552 г. Сегодня семантическое значение памятника для татарской элиты состоит, скорее, в «антипамяти», поскольку является символом покорения Татарстана Россией. В России же памятник поддерживается в основном Русской православной церковью, отстаивающей его как православный храм-памятник на мусульманской территории.
В 2016 г. Ивану Грозному были поставлены два памятника: «парадный» в Орле и «постмодернистский» в Красноярском крае. Орловский памятник представляет собой классическую конную статую. Поскольку его установка вызвала большой негативный резонанс, защитники монумента позиционировали его как памятник основателю города в 1566 г., а не памятник Ивану Грозному как правителю России. Памятник был открыт в присутствии губернатора Орловской области Вадима Потомского, писателя Александра Проханова, руководителя движения «Суть времени» Сергея Кургиняна, лидера байкерского клуба «Ночные волки» Александра «Хирурга» Залдостанова. Фактически в ответ художник Владислав Гультяев поставил в городе Камске Красноярского края памятник царю Ивану в виде окровавленного кола. Автор заявил, что «этот кол как бы намекает каждому, что времена, когда убивали просто так и ради удовольствия, не так далеки…», что соглашаясь с установкой памятников Ивану Грозному, «мы молчаливо одобряем репрессии, пытки и казни». «Народ, который не выносит из своей истории полезных уроков, вынужден повторять ошибки снова и снова, ужасно, когда такие ошибки омыты реками крови»[1344].
В 2017 г. памятник Ивану Грозному был установлен в Москве на Аллее правителей России, что также вызвало бурные протесты либеральной общественности, и памятник перенесли в город Александров (бывшую опричную Александрову слободу, где открыли его в 2019 г.). Для легитимации был применен орловский сценарий: памятник позиционировали как локальный памятный знак правителю Александровой слободы. В 2019 г. при аналогичной мотивации был установлен бюст Ивана IV как основателю города Чебоксары. Впрочем, бывают и «народные» памятники царю Ивану не только как злодею: в 2017 г. такой монумент воздвигнут в селе Иркове Александровского района Владимирской области.
История современных памятников Ивану IV показывает, что перед нами медиевальная ситуация: апологеты и критики жившего 400 лет назад царя ведут борьбу не за его увековечивание или забвение, а за пропаганду или отрицание тех идей и символов, которые связаны с образом Ивана Васильевича. С одной стороны, это идеалы сильного государства, наведения порядка, наказания за преступления, с другой – образы тирании, террора, произвола и преступлений режима[1345]. Понятно, что споря о Грозном, стороны спорят о современности – примерно с теми же мотивами разворачивается борьба вокруг «народных» памятников Сталину, которых в стране насчитывается около десятка. Заметим, что применительно к русскому Средневековью это первая настолько конфликтная для исторической памяти фигура – споры вокруг «западничества» Ярослава Мудрого или «низкопоклонства Орде» Александра Невского разворачиваются в основном в узкой прослойке интеллектуалов.
Из героев эпохи Ивана Грозного, пожалуй, наибольшую роль в современном массовом историческом сознании играет казак Ермак Тимофеевич, за которым прочно закрепился образ «покорителя Сибири»[1346]. Как отмечается в литературе, в постсоветских условиях Ермак оказался, с одной стороны, инструментом в войнах памяти, а с другой стороны, важным региональным брендом. В рамках исторической политики независимого Казахстана город Ермак был переименован в Аксу, а памятник ему демонтирован. Разбитая скульптура героя была вывезена в Россию и установлена в городе Змееногорске Алтайского края. В 1990-х гг. и в последующие десятилетия развернулась массовая установка памятников Ермаку в Тюмени, Нефтеюганске, Иркутске, Томске, Новосибирске, Сургуте и других сибирских городах. Стали появляться туристические продукты наподобие межрегионального проекта «По следам Ермака» (2010 г.), которые стимулировали развитие практик коммемораций и создания новых мест памяти, посвященных герою. Впрочем, нельзя сказать, что утверждение культа Ермака как «открывателя» или «покорителя» Сибири проходит бесконфликтно, в ряде случаев «колониальная» память входит в конфликт с памятью местной. Против установки новых памятников звучат протесты татарских активистов, которые воспринимают Ермака как поработителя[1347].
Интересно, что другие видные исторические персонажи времени царствования Ивана IV (от деятелей «Избранной Рады» до опричников), хотя и присутствуют в поле публичной истории, тем не менее в контексте исторической политики и массового исторического сознания не носят самостоятельного характера, оставаясь в тени грозного самодержца. Даже первопечатник Иван Федоров, культ которого активно формировался в дореволюционную и советскую эпоху, в постсоветский период чествовался властями и общественностью достаточно сдержанно. Правда, в 2009 г. он был причислен Освященным собором Русской православной старообрядческой церкви к лику святых в чине праведника[1348]. Как полководец эпохи Ивана Грозного почитается князь Михаил Воротынский, победитель в битве при Молодях 1572 г., но его память тесно связана с «локальной памятью» поселка Воротынец (отождествляемым с центром княжества Воротынском)[1349]. На местах возникают локальные культы воевод – основателей городов и крепостей (например, С. Ф. Сабурова в Воронеже, вплоть до установки памятника)[1350], но это краеведческое движение, не связанное с почитанием Ивана Грозного.
Подводя итоги этому обзору, обратим внимание, что все приведенные примеры укладываются в тойнбианскую схему «вызов – ответ». Русский медиевализм оказывается «языком ответа» государства, общества и русской культуры на вызовы современности, но при этом он как бы «догоняет» чужие инициативы. Культы древнерусских князей (Владимира и Ярослава Мудрого) развиваются в том числе как «наш ответ» на попытку Украины присвоить исключительно себе российскую историю, Александр Невский и Петр с Февронией – «наш щит» против Запада. Глорификация Куликовской битвы, Стояния на Угре, битвы при Молодях и недавно появившийся проект музеефикации Белгородской засечной черты как «Великой Русской стены» (по аналогии с Великой Китайской стеной), защищавшей русский мир от мира кочевников, безусловно, связаны с современным распространением культа Золотой Орды и татарских государств в интеллектуальной среде и культурном пространстве Татарстана, Башкортостана, Калмыкии и Бурятии. Государственник Иван Грозный – наш ответ «либералам» и «подрывателям устоев общества». Число подобных параллелей с современностью можно множить. Собственно, в них и проявляется русский медиевализм, вторичный по своей сути, поскольку он оказывается в первую очередь реакцией на внешние вызовы и отвечает на них в стиле уже описанного нами в главе 3 использования медиевальных символов в споре о судьбах и путях развития России, восходящим еще к старообрядцам и славянофилам. Это специфика отечественного медиевализма, которая остается неизменной с XVIII по XXI в.
Третьей характерной чертой современного русского медиевализма является его довольно широкое распространение. В этом есть определенный парадокс: в иерархии приоритетов исторической политики медиевальные идеи далеко не на первом плане. Они уступают образам XX и даже XIX в., но при этом имеют широкий охват и в количественном измерении весьма масштабны. Если смотреть на русский медиевализм изолированно, может сложиться впечатление, что в стране настоящий медиевальный бум. Хотя оно меркнет при сравнении с культом Великой Отечественной войны или России Николая II, все равно обращение к медиевальным сюжетам во всех сферах носит обширный характер.