Массово ставятся памятники средневековым основателям городов или знаменитым землякам, причем где-то они становятся настоящим туристическим брендом региона (например, Михаил Тверской и купец Афанасий Никитин в Твери, чьим именем названо пиво «Афанасий»). Иногда памятники бывают весьма неожиданные. Так, в Йошкар-Оле поставили монумент в честь царя Федора Ивановича, который имеет репутацию недееспособного монарха, но он прославлен именно как царь, в правление которого основан город. Много мемориалов в честь местных святых. Повсеместно проводятся фестивали реконструкторов, часто привязанные к каким-то местным средневековым объектам или событиям. Средневековье активно проникает в ресторанный бизнес, коммерческую рекламу, причем нередко приобретает характер китча. В качестве примера можно привести современную постройку торгово-развлекательного комплекса «Измайлово» в Москве, где в одном объекте могут соединяться стилизованные варяжские, древнерусские, западноевропейские средневековые атрибуты, а поверх всего будет повешена рекламная надпись на китайском языке.
Функционирование медиевализма в этих сферах в общем традиционно для Восточной Европы, и Россия здесь следует общим тенденциям. Они разнообразны в силу больших масштабов страны и разнообразия субъектов политической, социальной и культурной деятельности. В дальнейших подразделах мы подробнее рассмотрим некоторые из них.
Вспомнить Батыя: культ Золотой Орды на постсоветском пространстве
Процессы в области развития национального самосознания в современной России носят очень сложный характер в силу ее многонационального федеративного устройства. До сих пор мы рассматривали российский медиевализм в области его соотнесения с медиевализмами на постсоветском пространстве и анализировали развитие собственно русского его варианта. Но в составе Российской Федерации в начале 2022 года 22 республики, 9 краев, 1 автономная область и 4 автономных округа с очень разным по национальному составу населением. Все они в той или иной степени вовлечены в общегосударственную историческую политику и реализуют местные, локальные сценарии этой политики. Однако после распада СССР в ряде регионов развиваются тенденции, очень схожие с центрально-восточноевропейским медиевализмом периода романтического национализма XIX в. Между народами начинаются войны памяти, которые проводятся под лозунгами «раскрыть всю правду», «рассказать подлинную историю, которая замалчивалась», «восстановить историческую справедливость» и т. д.
При этом в прошлом находится идеологический ориентир – как правило, средневековое государство, история которого малоизвестна, а потому легко конструируется в современном историческом дискурсе в соответствии с запросами эпохи. Этот средневековый объект в социальном воображении оказывается средоточием актуальных идеалов: высокой культуры, национальных традиций и обычаев, справедливого мироустройства, порядка, военной мощи, обладания расширенной территорией и т. д. Его часто связывают с великими народами в истории человечества: скифами, гуннами, монголами, арийцами – создателями сильных, могучих держав, история которых оборачивается регрессом, утратой великих политических и культурных традиций. В наши дни освобожденный народ «получает новый шанс», и путь ему указывает опыт великих предков, о котором надо помнить. Эта схема в самых разных аспектах проявила себя в Закавказье и на Северном Кавказе, что обстоятельно показано в работах В. А. Шнирельмана[1351].
Мы же приведем краткий обзор схожих процессов в республиках Российской Федерации, которые связаны в первую очередь с обращением к историческому наследию Золотой Орды. Подчеркнем, что мы не анализируем собственно исторические аспекты отношений Руси и Орды и их взаимовлияния, это другая сфера исследования. Мы рассматриваем только их рефлексию в современных культурных и социальных процессах, в которых проявляется медиевализм.
Орда традиционно изображалась в российской мысли как темная инфернальная сила, несущая иго, смерть и разрушения. Это классический образ «антипамяти» и «антиистории» в отечественном историческом сознании. Справедливости ради надо сказать, что такой образ не был сконструирован историками XIX в. (изобретение термина «иго» приписывают Н. М. Карамзину)[1352], но своими корнями он уходит в русское Средневековье. Восприятие монголо-татар в разные эпохи было разным[1353], но всегда негативным. Ни в русской письменной культуре, ни в фольклоре, ни в изобразительном искусстве XIII–XVII вв. невозможно найти положительных трактовок Орды и отношений с ордынцами. Столкновение миров было насколько травматичным, что не оставляло места для плюрализма в его истолковании. В негативной трактовке истории отношений с Ордой полностью совпадали концепции историков и позиция властей, как императорской России, так и СССР, в котором в 1944 г. было принято специальное постановление ЦК ВКП(б) по поводу татарского эпоса «Едигей». В нем однозначно утверждалось, что Золотая Орда – агрессивное государство, которое вело захватнические войны и грабительские походы на земли русского народа и его соседей; а раз партия сказала, то переосмысление истории Орды было невозможно.
В XX в. альтернативные мнения возникают на уровне историографии. Мы уже упоминали в предыдущей главе концепцию Л. Н. Гумилева о «симбиозе Руси и Орды», начисто отвергнутую профессиональными советскими историками. В какой-то степени к переосмыслению роли Татарии призывали ученые, усматривавшие восточное влияние в особенностях русской государственности московского периода (афоризмом здесь звучит название книги М. Чернявского, посвященной природе верховной власти в России: «Хан или басилевс?»)[1354]. Однако с позиций официальной историографии СССР это были западные буржуазные ученые, которых не стоило слушать.
Резкое развитие подобных трактовок прошлого начинается с 1980–1990-х гг., и оно было вызвано двумя обстоятельствами, причем в обоих случаях медиевалистскими. Во-первых, критика Сталина и деспотизма советского времени нередко подавалась под видом обличений «московской деспотии», начиная с эпохи Ивана Грозного, как типичной восточной деспотии[1355]. Отсюда рост интереса к тому, что же на самом деле представляла собой Орда и какие ее институты были заимствованы на Руси.
Во-вторых, в XX в. происходит рост национального самосознания татарского народа, который превращается в современную нацию. Как любому этносу на этапе нациестроительства, татарам нужна была национальная история. Н. И. Карбаинов отмечает, что «татарская историческая идеология состоит из следующих идеологем: 1) балансирование между татарским этнонационализмом и гражданским национализмом («татарстанизмом»); 2) пантатаризм; 3) идея потерянной в 1552 году и вновь обретенной в 1990-е годы государственности; 4) исламоцентризм; 5) евразийство; 6) тюркизм»[1356]. Особенностям этих идеологем посвящена обширная историография[1357], мы же здесь затронем только аспекты, связанные с татарским медиевализмом.
Как показал Н. И. Карбаинов, ключевой точкой национальной трактовки истории в Татарстане является гибель Казанского ханства в 1552 г. от войск Ивана Грозного – Явыза Ивана («злодея Ивана»). Истории Казанского ханства до падения Казани в 1552 г. даются исключительно позитивные оценки. Казанское ханство было «Страной городов» и «Краем изобилия»[1358]. 1552 г. был катастрофой, последствия которой проявляются до сих пор.
Эта тема быстро расширилась в область конструирования исторической памяти, причем с явным антиколониальным оттенком: музей истории татарской государственности в Казанском кремле был открыт в помещении бывшей православной церкви[1359], рядом был реконструирован комплекс захоронений с надгробными плитами татарской знати (кладбище уничтожено при взятии Казани)[1360]. Развивался культ царевны Сююмбике, символа женщины – жертвы царя Ивана[1361]. Татарские художники писали полотна в стиле советской батальной живописи, со всеми символами и атрибутами, только теперь на месте героически погибающих защитников были воины, защищавшие Казань, а на месте их врагов – армия Ивана Грозного.
Однако гибель Казанского ханства в 1552 г. была для исторической памяти хоть и ярким сюжетом, но все же не столь масштабным, чтобы лечь в основу романтического национализма. Н. И. Карбаинов на основе данных соцопросов показывает, что, несмотря на все усилия пропаганды и школьных учебников, основная масса населения усваивает дискурс «катастрофы 1552 г.», но он для нее не очень значим. Карбаинов объясняет это ненужностью образов «древней истории» в повседневной жизни: «Для жителей Татарстана более значимы политические компоненты общественной жизни, чем историко-культурные символы»[1362]. Актуальные проблемы современной жизни Татарстана ослабляют апелляции к прошлому, которым «все не объяснишь».
Думается, дело не только в превалировании насущных интересов (этот фактор одинаков для всех народов на постсоветском пространстве), а в локальном масштабе исходного события, значимого только для региона Поволжья. Историю татар, как справедливо замечает Д. Усманова, надо было определить, объяснив, «что есть татарский народ и каково его соотношение с общетюркским миром»[1363]. Эту задачу татарская национальная историческая мысль решала с рубежа XIX и XX вв. Процесс конструирования образов татарской исторической памяти был распространен на всю Орду, «Великую Татарию» как особую золотоордынскую цивилизацию, одну из величайших в мировой истории. В имперское время этим идеям не дали хода, в советскую эпоху эти настроения были пригашены благодаря большевистской политике денационализации, хотя татарскими историками тогда были написаны сочинения, сегодня считающиеся основополагающими трудами по татарской истории.