Трактовки древнерусской истории в русинских землях Великого княжества литовского и Речи Посполитой в XVI веке: появление стихийных медиевальных идей
Возникновение медиевализма обусловлено двумя факторами. Первое – это всеобщее ощущение разрыва с древностью, перехода на новый этап развития, для которого то время, которое мы сегодня называем Средневековьем, – прошлое, оторванное во времени, навсегда прошедшее. Пока есть чувство непрерывности истории, медиевализму негде возникнуть. Второе – это осознание важности далекого прошлого для актуального дискурса. При этом далекое прошлое может выступать как культурный идеал, рассматриваться в рамках концепции «origo gentis», или служить для легитимации тех или иных политических процессов, от войн. Сама по себе апелляция к предкам, в принципе характерная для традиционных культур, еще не является медиевализмом. Медиевализмом она становится тогда, когда в качестве инструмента задействовано историческое воображение, сочиняющее «свое Средневековье» под злободневные нужды.
Если мы посмотрим на историческое пространство Восточной Европы вплоть до XVI в., то не обнаружим здесь медиевализма как такового, кроме отдельных, эпизодических примеров его стихийных проявлений (вроде легенд о якобы древних реликвиях и т. д.). Однако в XVI в. здесь запускаются процессы, которые вскоре создадут условия для появления стихийного медиевализма. Эти процессы оказываются связаны прежде всего с началом формирования домодерных этнокультурных общностей в Восточной Европе: «народа руского (руси)» в славянских землях Великого княжества Литовского и затем Речи Посполитой и «народу россейского (русского)» в «государстве всея Руси» с центром в Москве. То есть здесь мы видим уже неоднократно отмеченную нами неизменную связь медиевализма с национальным (в данном случае – протонациональным) строительством[262].
На землях Великого княжества Литовского в XVI в. происходит ряд событий, которые заострили проблему идентичности населения, называвшего себя «русь», «русины», в латинизированном варианте – «рутены» и т. д. В конце XV – первой трети XVI в. между Россией и Великим княжеством Литовским и Русским прошла серия войн, получивших название порубежных (1487–1494, 1500–1503, 1507–1508, 1512–1522, 1535–1537 гг.). В их ходе значительная часть земель Великого княжества Литовского (Верховские, Северские, Смоленские) была присоединена к Российскому государству, и его рубежи вплотную приблизились к Киеву. В 1563–1579 гг. в ходе Ливонской войны к России на 14 лет отошла Полоцкая земля, возвращенная затем Речи Посполитой.
Эта перекройка границ поставила крайне неприятный вопрос: если по одну сторону границы живут православные русские Великого княжества Литовского, а по другую – такие же русские Российского государства, то почему представители этого народа стреляют друг в друга, жгут города, угоняют в рабство (на невольничьем рынке в Могилеве русины охотно торговали пленными «москаликами» и «девками москальскими»)?[263] Один ли это народ? А если не один, то в каком соотношении находятся народы? Какими путями они шли после выхода из колыбели – Киевской Руси? Считают ли они ее своей колыбелью? В каком они родстве?
Второй фактор, который актуализировал проблему этнокультурной идентичности, обусловили Люблинская уния 1569 г., образование Речи Посполитой и последующие события уже в рамках объединенного государства, в частности Брестская уния 1596 г. Взамен Великого княжества Литовского, которое было страной со смешанным балтско-русско-еврейско-татарским населением со времен Миндовга (XIII в.) и Гедимина (XIV в.), русь/русины теперь оказывались в новом государстве – Речи Посполитой «обоих народов», поляков и литовцев, с приоритетом католической и униатской веры. А каково было место в этой системе православных русинов? Они же не попали в число «обоих народов». Украинский историк Н. Н. Яковенко очень точно определила их статус как «третий лишний» в Речи Посполитой «двух народов»[264].
Здесь очень важен вывод Н. А. Синкевич, которая обратила внимание на уникальность ситуации, в которой со второй половины XVI в. происходило развитие этнокультурных идентичностей на будущих землях Украины и Белоруссии: «Пользуясь терминологией Б. Андерсона, украинское раннемодерное общество Нового времени более не нуждалось в династической легитимации как основе своей этнокультурной идентичности»[265]. Практиковалась лояльность монархии Речи Посполитой и христианской церкви, но не правящей династии (из-за ее нестабильности). Отсюда был уже шаг до формулирования современной идеи нации как основы государства. Этот шаг не был сделан ни в XVII, ни в XVIIIXIX вв., потому что сценарий создания суверенной русинской (в терминологии Нового времени – украинской) государственности из Гетманата (Гетманьщины) Богдана Хмельницкого не смог реализоваться вплоть до 1918 г. Здесь важно, что историческая ситуация в XVII в. на украинских землях Речи Посполитой располагала к культурному рывку именно в области нациестроительства (конечно, если этот термин применим к раннемодерной эпохе). В данном контексте мы видим появление и явный рост стихийного медиевализма.
Ситуация обостряла проблему идентичности, и ее решение проявилось в двух направлениях. Одно – интеллектуальное, книжное. Авторы исторических сочинений пытались реконструировать судьбы народов Восточной Европы. Здесь первую скрипку играла польская хронография, которая в XVI в. предложила несколько вариантов объяснения происхождения и соотношения народов, в том числе актуализировала вопрос о древнерусском наследии. А. Гейштор справедливо назвал эти концепции польской хронографии раннего Нового времени кульминацией историографической актуализации Руси[266].
Польских историков, равно как и интеллектуалов Великого княжества Литовского и Русского, очень интересовал вопрос о соотношении «руси», «русьских» и «московитов». Ответ они искали в древности. Как справедливо отметил Д. В. Карнаухов, первым польским автором, представившим развернутую концепцию о роли Древней Руси в истории взаимоотношений стран и народов Восточной Европы, был хронист XV в. Ян Длугош (1415–1480)[267]. Его сочинение имело сложную издательскую судьбу. Текст долгое время существовал только в списках, однако идеи Длугоша получили хождение в XVI в. благодаря их пересказу в трактате Матвея Меховского «О двух Сарматиях» (1517 г.), который в XVI–XVII вв. переиздавался несколько раз. Первые оригинальные разделы хроники Длугоша были опубликованы только в 1615 г., но вызвали такое возмущение польских читателей, что печать оказалась прервана и возобновилась только в 1711–1712 гг., причем не в Польше, а в немецких городах Лейпциге и Франкфурте-на-Майне.
Генеалогию славянских народов Длугош выводит, объединяя версию о библейских предках (Иафет – Алан – Негнон) с легендой о Чехе и Лехе. Лех захватил обширные территории Восточной Европы, вплоть до пределов Греции. Рус – потомок Леха. В древности и поляки, и русские назывались сарматами. Русским был покоритель Рима Одоакр. Русское княжение в Восточной Европе возникает, когда ослабевает власть Польши над окрестными землями (началась гражданская война, связанная с языческим бунтом)[268]. Соответственно, дальнейшая история Древней Руси – это история подчинения этих земель Польше (по сути – восстановление ее законной власти над регионом). Покорение было неизбежным, потому что деятельность русских князей была хаотичной. Они плохо защищали свою землю, погрязли в интригах и взаимном истреблении. Приход Польши (а окончательно ее власть утверждается над русскими землями в XIV в.) был благодетельным, потому что положил конец опасностям, которым подвергалось местное население.
Длугош разделяет историю Руси как преимущественно историю Галиции, Волыни, Киевщины и других земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского, а по результатам польско-литовского сближения – в сферу влияния польской Короны, и историю «Terra Mosquitarum» как отдельной, особой территории, не тождественной Руси Галиции и Киевщины. Московия у Длугоша фигурирует с 1406 г. Она изображается как чуждое Руси и Польше враждебное образование, которое позорно и униженно подчинено татарам. В отличие от Руси, она не имеет древней истории, равноценной Польше. Длугош видит опасность для Польши в начавшемся возвышении Московии после ее освобождения от татарского ига. Историк также высказывает опасения, что русские в составе унийного Королевства Польского и Великого княжества Литовского могут перейти на сторону Москвы из-за единства православной веры[269].
Б. Н. Флоря охарактеризовал эти взгляды Длугоша как «своеобразную имперскую идеологию»[270]. В нее было заложено несколько стереотипов, которые надолго определят представления о прошлом Восточной Европы. Первый: русские и московиты – это разные народы. Разные прежде всего из-за происхождения (настоящие русские восходят к Древней Руси, а московиты – к поздним и диким северным княжествам). Второй: история Древней Руси связана прежде всего с историей земель в составе Великого княжества Литовского и Польши, именно с ними есть историческая преемственность. А история Московского государства существует отдельно. Третий: Москва – это богатое, сильное и стремительно возвышающееся государство, прямой конкурент Польши в борьбе за господство в регионе.
В 1555 г. вышла книга Мартина Кромера «О происхождении и деяниях поляков» («De origine et rebus gestis Polonorum»). Первая часть, как заметил Д. В. Карнаухов, является образцом полемического трактата с чертами научной монографии