[291]. Наиболее ярким примером в этом ряду следует считать «Повесть о Словене и Русе» – сочинение второй четверти XVII в., навеянное идеями и образами хроники Бельского. Здесь мы встречаем следование западнославянским энтогенетическим легендам, правда, в весьма переработанном виде. В «Повести…» действуют легендарные славянские князья Словен и Рус, Великосан, Асан и Авесхасан, Лах и Лахерн, приводится известная в чешской и польской историографии XVI в. грамота Александра Македонского, которую он якобы дал славянским народам[292]. Но все же главным в «Повести…» является изложение древнейшей истории Руси. Автор не задается вопросом, в какую эпоху действуют его герои. Это не Античность и не Средневековье, это древность, которая не может быть сопоставима с историческим временем. Древность легендарная, почти былинная. Эпические мотивы в «Повести о Словене и Русе» звучат довольно отчетливо, явно различима и фольклорная составляющая.
Начинается произведение с традиционной для нарратива Средневековья и раннего Нового времени истории о происхождении разных народов от сыновей Ноя. Далее, в соответствии с раннемодерной западноевропейской концепцией «origo nationis»[293], от сына Ноя Афета выводится генеалогия азиатских народов, которые якобы ведут свое происхождение от сыновей Афета Скифа и Зардана. Среди сыновей Скифа названы Словен и Рус, которые со своим родом отправились искать новые земли для обитания. Автор подводит читателя к выводу о происхождении русского народа, причем делает это по правилам, установленным в западно– и центральноевропейском историописании XVIXVII вв. Подчеркнем, что этот раздел «Повести о Словене и Русе» не заимствован из какого-либо исторического сочинения. Он, судя по всему, придуман автором, но сделано это со знанием западноевропейской историографической традиции.
Дальнейшее изложение отклоняется от лекал западной традиции и обращается к фольклорным сюжетам. В повествовании появляются новгородские местные предания, толкуется происхождение топонимов и гидронимов, причем делается это в весьма необычной и даже причудливой форме. Так, объясняется происхождение названий озера Ильмень (от имени сестры Словена и Руса Илмеры), реки Волхов (от имени старшего сына Словена), рукавов реки Волхов – Волховца и Жилотуга (от имени младшего сына Словена Волховца и внука Жилотуга), урочища Перынь (от имени языческого бога Перуна), города Старой Руссы (от имени князя Руса), рек Порусии и Полисты (от имен жены и дочери Руса).
Обращает на себя внимание хорошее знакомство автора с новгородскими реалиями и внимание к городу Старая Русса. А. В. Лаврентьев указал на обозначение восточной границы державы Словена и Руса в «Повести…»: там фигурирует река Обь и сибирский диалектный термин «дынка», обозначающий соболя. Сопоставление этих деталей с вниманием к новгородской топонимике и особенно к Старой Руссе, позволило выдвинуть предположение, что автором «Повести о Словене и Русе» был первый сибирский архиепископ Киприан Старорусенков[294]. В самом деле, уроженец Старой Руссы (о чем свидетельствует его фамильное прозвище), долгое время бывший архимандритом новгородского Хутынского монастыря, а в 1620–1624 гг. архиепископ Тобольский, Киприан к тому же на протяжении всех лет сохранял близость к патриарху Филарету, часто бывал в Москве, участвовал в церковных соборах[295].
Следующий сюжет «Повести о Словене и Русе» вновь возвращает читателя к традициям европейского историописания. Здесь рассказывается о трех русских князьях Асане, Великосане и Авесхасане и о грамоте Александра Македонского, которую он якобы послал русским князьям, не имея возможности пойти на них военным походом. Имена князей, судя по всему, придуманы автором, а грамота Александра Македонского славянам, известная в чешской и польской исторической традиции XV–XVI вв., передана весьма вольно, с украинизмами. Так, Александр Македонский назван «пресвитяжным рыцарем», а русский народ – «зацнейшим коленом русским».
Далее следует третий сюжет, не связанный с двумя предыдущими. Здесь повествуется еще о двух русских князьях по имени Лалох и Лахерн. Это заимствование из Хронографа редакции 1512 г., в тексте которого происхождение константинопольского топонима Влахерна объясняется от имени скифского князя по имени Влахерн[296]. На этом примере видно, каким образом в «Повести о Словене и Русе» происходило изменение фактов, извлеченных из письменных источников: скифский князь Влахерн превратился в двух русских князей Лалоха и Лахерна.
Переход от выдуманных персонажей к реальной истории осуществлен через описание запустения русских земель на долгое время и затем вторичного возобновления цивилизации. После этого оказалось возможно перейти к теме призвания варягов новгородским старейшиной Гостомыслом. Здесь источником служит Августианская легенда. Однако, что характерно, в «Повести…» и история Гостомысла украшается выдуманными подробностями. Там фигурируют его сын Словен и внук Избор, основатель Изборска. После кончины того и другого Гостомысл предлагает искать потомков Августа в Пруссии.
Традиционно «Повесть о Словене и Русе» считается памятником новгородской литературы, тем более что Киприан Старорусенков с 1626 г. до своей кончины в 1635 г. был новгородским митрополитом. Однако новгородский «след» этого сочинения весьма незначителен. Впервые «Повесть…» появилась в цитате В. Н. Татищева из новгородской рукописи, некоей «Киприановой Степенной», якобы полученной историком от П. Н. Крекшина. В действительности эта рукопись имеет московское происхождение[297].
Самый ранний список «Повести о Словене и Русе» читается в рукописи Андрон. 2[298], которая была написана в 1630–1640-е гг. и происходит из Соловецкого монастыря. Но по своему составу этот рукописный сборник отражает интересы книжников московского Печатного двора[299]. Учитывая обширные культурные связи братии Соловецкого монастыря во второй четверти XVII столетия, в частности работу в качестве справщиков Печатного двора (самый яркий пример – соловецкий старец Сергий Шелонин), наиболее вероятным представляется восхождение данного списка к более ранней московской рукописи.
А. С. Мыльников зафиксировал упоминание «Повести о Словене и Русе» в написанном в 1640 г. панегирике польского автора Конрада Тамнитиуса, посвященном матери короля Яна Казимира[300]. С этого времени рассматриваемое произведение входило в состав всех крупных исторических компиляций, которые имели церковное происхождение. Это и Хронограф астраханского архиепископа Пахомия 1650 г., и Патриарший летописный свод 1652 г., и Мазуринский летописец конца XVII в. «Повесть…» вошла и в состав некоторых списков Хронографа и Степенной книги. Достаточно многочисленны отдельные списки данного сочинения[301]. Все это, полагаем, позволяет рассматривать «Повесть о Словене и Русе» как литературно-исторический памятник общерусского значения. В нашем распоряжении не имеется свидетельств о новгородском происхождении сочинения, зато есть целый ряд известий о его бытовании в Москве.
Авторство Киприана Старорусенкова также не представляется нам несомненным. Следует согласиться с предположением об участии Киприана Старорусенкова в составлении «Повести…», но это не обязательно должно было происходить в Новгороде. Киприан был участником всех важнейших церковных соборов в Москве. Исследователи аргументированно предполагают его участие в составлении «Нового летописца» – памятника официального летописания, составленного в начале 1630-х гг. в окружении патриарха Филарета. При этом в настоящее время в исследовательской литературе не рассматривается возможность того, что Киприан мог быть единственным автором «Нового летописца»[302].
В тексте «Повести о Словене и Русе» встречаются черты, которые наверняка принадлежат не Киприану. Прежде всего, это хорошая осведомленность в европейской историографии. Концепция «origo nationis» автору произведения знакома. Он не заимствовует ее из какого-либо одного источника, а довольно уверенно выстраивает свое повествование в ключе этой концепции. Отдельные чтения «Повести…» позволяют очертить круг литературных интересов ее автора. Рассказывая о скитаниях племени Словена и Руса, автор пишет: «14 лет пустыя страны обхождаху, дондеже дошедше езера некоего велика, Моиска зовомаго, последи же от Словена Илмер проименовася…» Речь идет об озере Ильмень. Откуда же взялось его якобы прежнее именование «Мойско»? Еще в начале XIX в. митрополит Евгений Болховитинов обнаружил источник этого чтения: сочинение Иордана «О происхождении и деяниях гетов и готов», первое издание которого вышло в Базеле в 1531 г.: «Sclavini a civitate nova et Sclavino Rumunenense et lacu, qui appellatur Musianus, usque ad Danastrum et in Boream Vistula tenus commorantur. То есть: Славяне, начиная от города Нового и Славя-на Румунского и от озера, именуемого Мусийского, даже до Днестра и к северу от Вислы обитают (Jornandes Histor. Goth. Cap. V)»[303].
Рассказывая о сыне Словена Волхове, автор пишет, что тот превращался в крокодила и нападал на путников, выскакивая из реки Волхов. Подобное описание повадок крокодила содержится в хронике Бельского: «И в тое реки Нилюсе родятца змии ядоветыя из яйца. А яйцо выйдет как гусиное. И возростет та змия на 16 аршин в длину, а держит на себи кожу што ящовую, что ей не имет ни копье, ни всякое оружие железное, а языка у собя не держат. А кого увидят на берегу, человека или зверя или скотину, ина хватает»