Наиболее радикальные слои беспоповского старообрядчества формировали своеобразную идеологию протеста против регулярного государства, и важным элементом этой идеологии становилась русская средневековая культура[440]. Так, в кругах старообрядцев-«бегунов» во второй половине XVIII в. сложилась легенда о граде Китеже – пропавшем древнерусском городе-монастыре, доступном только благочестивым людям. Исторической основой для этой легенды и для ее литературного оформления, «Сказания о граде Китеже», стало житие владимирского князя Георгия Всеволодовича, погибшего в 1238 г. при нашествии Батыя на Русь. В «Сказании о граде Китеже» также действует князь Георгий Всеволодович, защищающий Русь от полчищ Батыя, однако он не погибает, а исчезает вместе со своим городом Китежем на дне озера Светлояр. Жизнь горожан на дне озера продолжается, обретая идеальные черты, и благочестивые люди якобы могут проникнуть в укрытый от реального грешного мира мистический город, воплощающий идеал Святой Руси[441].
Появившись в среде старообрядцев-«бегунов», легенда о граде Китеже во второй половине XIX – начале XX в. была воспринята светской культурой, о чем ярко свидетельствует успех оперы «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Н. А. Римского-Корсакова. Писателей, композиторов, философов и читающую публику легенда привлекала именно запечатленным в ней образом скрытого идеала, каковым представлено Средневековье. Обаяние этого образа было столь велико, что видные представители литературоведческой науки XX в., например В. Л. Комарович, были убеждены в том, что в «Сказании о граде Китеже» отражены отголоски легенд домонгольского времени[442]. В последней по времени академической антологии древнерусской литературы это произведение отнесено к памятникам XIII в.[443] На дне озера Светлояр специальная экспедиция, организованная на государственные средства, искала остатки потонувшего города. В настоящее время на берегах озера проводятся неоязыческие радения, а само озеро остается местом православного паломничества. Нередки случаи «оползания» озера (когда паломники в буквальном смысле ползли вдоль берегов) – восстановленный обычай, практиковавшийся старообрядцами вплоть до XX в. Иными словами, и в наше время люди по-прежнему отказываются признать искусственным образ, созданный в «Сказании граде Китеже». Они пытаются доказать себе, что этот образ отражает реальность, что, впрочем, свойственно многим утопическим легендам, точнее, их воздействию на умы людей.
Утопизм был свойственен далеко не для всех старообрядческих толков, но восприятие древнерусского наследия как некоего эталона является важной отличительной особенностью старообрядчества. На этой почве в старообрядческой среде происходило конструирование своего представления о Древней Руси как о некоем идеальном пространстве. Эти идеи получат развитие в XIX в. Подобное конструирование было, если можно так выразиться, «неофициальной сферой» развития медиевализма. В рамках государства она не могла получить развития. Требовалось, чтобы медиевальными идеями заинтересовались монархи.
Интерес к Средневековью в русском обществе второй половины XVIII века
Монархи интересовались русским Средневековьем эпизодически. Если Петр был озабочен следом России в истории и активно проводил определенную историческую политику, то его последователи «жили настоящим» и на память о прошлом времени не тратили. Некоторое оживление внимания к русской традиции происходит только при Елизавете Петровне (1741–1761/1762 гг.). Выражалось это в интересе императрицы к соблюдению церковного канона и приверженности к «правильному» убранству православных церквей. По словам К. В. Постернака, «никто больше в XVIII столетии (за исключением, возможно, старообрядцев) не уделял такого внимания исконным русским традициям и не пытался восстанавливать их с такой же методичностью и последовательностью»[444]. Это было обозначено уже на коронации: в Москве в Китай-городе были поставлены триумфальные ворота с изображениями святых княгини Ольги и Владимира Крестителя, «от чресл его древо произрастшее, на которых ветьвиях изображен род царский, даже до Государыни Императрицы Елисавет Петровны»[445]. В 1743 г. в Киеве по ее приказу была установлена Георгиевская церковь на месте аналогичного древнерусского храма, основанного Ярославом Мудрым. В 1744 г. на месте «проповеди апостола Андрея» в том же Киеве была возведена Андреевская церковь. В 1745 г. императрица приказала строить в России пятиглавые храмы по образцу средневекового кремлевского Успенского собора вместо получивших распространение одноглавых[446].
Интересным сюжетом был инспирированный императрицей в 1743 г. поиск в Вышгороде мощей первых русских святых – Бориса и Глеба[447]. Мощи не нашли, но вообще после Петра Могилы это был первый подобный запрос на обретение древнерусских древностей со стороны власть предержащих[448]. С 1743 г. в Петербурге по указу Елизаветы стали ежегодно проводить процессии в память Александра Невского[449]. В 1746–1753 гг. для его мощей в лавре была сделана новая рака. Конечно, все эти обращения были эпизодическими и точечными. О Древней Руси при Елизавете Петровне знали очень мало, и это, несомненно, тормозило рост медиевалистских настроений.
При Елизавете получили распространение новые родословные таблицы правителей России. Генеалогия великих князей, царей и императоров оказалась заключена в две таблицы. Одна отражала генеалогию Рюриковичей, а другая – Романовых, причем последняя начиналась с «великого князя Романа»[450]. Так был назван Роман Юрьевич Захарьин, отец царицы Анастасии Романовны и дед патриарха Филарета. Своим происхождением эти таблицы связаны с сочинением известного историка-любителя того времени П. Н. Крекшина[451] «Родословие великих князей, царей и императоров». Одной из задач Крекшина было доказать «царственное» происхождение рода Романовых, родоначальником которых Крекшин считал потомка ярославских князей Романа Васильевича (сына Василия Давидовича, правнука Федора Черного). Несмотря на категорическое неприятие концепции Крекшина представителями российской академической науки[452], его сочинение, тем не менее, распространялось в списках и пользовалось некоторой популярностью, что свидетельствует о востребованности идеи династической монархии в демократических слоях российского общества XVIII в.
Если отечественное искусство начала XVIII столетия «открещивалось» от национальных средневековых традиций в связи с общей европеизацией, проводимой Петром I, то уже в середине того же века происходит возрождение интереса к национальному наследию. Причем этот интерес не противоречил и Петровским реформам, так как возрождение национальных традиций идет в рамках новой системы европейского искусства[453].
Наиболее ярко эта тенденция проявляется в храмовом строительстве времен правления Елизаветы Петровны. Одна из знаковых черт барочной архитектуры той поры – строительство пятиглавых церквей, восходящее к средневековым храмам Древней Руси. Это касалось не только храмов, являющихся центральными объектами ансамблей, таких как Никольский собор (архитектор С. И. Чевакинский) Санкт-Петербурга, Воскресенский собор Смольного монастыря (архитектор Ф. Б. Растрелли) и др., но и домовых церквей, включенных в архитектуру Екатерининского дворца Царского Села, Большого дворца Петергофа (архитектор Ф. Б. Растрелли) и пр.
В этом начинании ярко просматривается тенденция на восстановление связи времен, выражение государственного пафоса, основанного на том, что Россия к середине XVIII в. прочно вошла в состав европейских государств и может не только подражать, но и отстаивать самостоятельность как в политическом устройстве, так и в художественной культуре.
Строительство пятиглавых церквей не всегда является выражением официальной политики. Это может быть и проявлением личностного начала. Так существует предание, что Растрелли в дворцовой церкви Петергофского ансамбля повторил расположение боковых глав и форму барабанов московской церкви Успения на Покровке[454], где якобы Елизавета Петровна тайно венчалась с Алексеем Разумовским. Вероятно, напоминание об этом событии в формах новой архитектуры нравилось императрице[455].
Обращение к средневековым традициям проявляется в XVIII в. и в обращение к готике. Этот стиль не имел развития в средневековой России, но обращение к нему в среде архитекторов середины и второй половины XVIII в. символизировало собой то, что «зачисление древнерусской архитектуры в разряд готической и самое употребление термина рассматривалось как доказательство европеизма России, приобщение ее к европейской культуре»[456].
Русская готика, как и православное барокко, имела идеологический подтекст. В зданиях, построенных в «готическом вкусе», отражали победу россиян в русско-турецких войнах, так как она ассоциировалась с войной христиан за Гроб Господень; вольность дворянства, способствующую активизации усадебного строительства; развитие масонства в России XVIII в.; приобщение к рыцарской средневековой культуре; и т. п.