Первым писателем, обратившимся к теме истоков Русского государства (Руси) в литературе, был А. П. Сумароков[465] в своей первой трагедии «Хорев» (1750 г.). Главными действующими лицами выступают «князь Российский» Кий, его брат и наследник Хорев, а также Оснельда, дочь бывшего киевского князя Завлоха. В свое время Кий захватил киевский престол, изгнав Завлоха, а Оснельда стала пленницей Кия. В результате этого Завлох пошел на Киев с требованием освободить дочь. Оснельда и Хорев любят друг друга, но Кий, поверив клевете боярина Сталверха, приказывает отравить княжну. Завлох попадает в плен к Кию, но Кий, видя страдания Хорева, терзается угрызениями совести, осознавая свою вину. Он обращается к брату с призывом наказать его, но Хорев, попросив освободить Завлоха, убивает себя мечом.
Основная идея трагедии сводится к предостережению монарха против слепого повиновения советам приближенных к трону людям. Древнерусский контекст использован Сумароковым не для передачи реальных исторических событий. Поэт обрамил им идеи жанра классицистической трагедии XVIII в. В 1768 г., при Екатерине II, трагедия была переработана в духе, созвучном идеям просвещенной императрицы. Речи Кия становятся более программными, теперь он являет собой идеал доброго и мудрого правителя:
О время тяжкое порфиры и короны!
Законодавцу всех трудняй его законы.
Во всей подсолнечной гремит монарша страсть,
И превращается в тиранство строга власть,
А милость винному, преступнику прощенье
Нередко и царю и всем в отягощенье.
Но меры правоты всегда ли льзя найти,
По коей к общему блаженству мочь ийти?
Потребно множество монарху проницанья,
Коль хочет он носить венец без порицанья,
И, если хочет он во славе быти тверд,
Быть должен праведен, и строг, и милосерд,
Уподоблятися правителям природы,
Как должны подражать ему его народы.
Вторым произведением Сумарокова на сюжет из ранней русской истории стала трагедия «Синав и Трувор» (1750 г.). Главными действующими лицами этого произведения становятся братья Синав (Синеус) и Трувор. Синав решил жениться на дочери боярина Гостомысла, красавице Ильмене[466], которая была влюблена в брата Синава Трувора. Гостомысл вынудил Ильмену выйти замуж за Синава, а Трувор был отправлен братом в изгнание. Тяготившийся разлукой с Ильменой Трувор на берегах Волхова вонзил в себя меч. Получив эту весть, Ильмена также покончила с собой. Синав же винит в их гибели одного лишь себя. Как мы видим, все это опять-таки далеко от русской истории, зато близко к образцам жанра.
Императрица Екатерина II оставила довольно большое литературное наследие. В 1786 г. в своей пьесе «Подражание Шакеспиру: историческое представление без сохранения феатральных обыкновенных правил из жизни Рюрика» особое внимание она сконцентрировала на мятеже Вадима Новгородского и призвании на Русь трех братьев-варягов Рюрика, Синеуса и Трувора. Главными действующими героями пьесы выступают следующие лица: новгородский князь Гостомысл, новгородские посадники Добрыня, Триян и Рулав, славянский князь Вадим, сын младшей дочери Гостомысла, дочь Гостомысла Умила и ее супруг, финский король Людбрат, а также их дети Рюрик, Синеус, Трувор. Все действующие лица, как и в труде Татищева, оказались связаны между собою родством, а мятеж Вадима представлен как династическое противостояние. Гостомысл завещал престол своим варяжским внукам: Рюрику, Синеусу и Трувору. Вадим остается местным князем и вынужден подчиниться Рюрику, «великому князю новгородскому и варягорусскому». В пьесе Екатерины варяги предстают храбрыми мужами, воюющими во всех странах мира, а Рюрик самолично доходит до Парижа. Славяне под пером императрицы стали наиболее грозным народом своего времени: «Славянская одна пехота на востоке, юге, западе и севере овладела толикими областьми, что в Европе едва осталась ли землица, до которой бы не доходила»[467].
Вадим поднимает мятеж в Новгороде против варягов, однако при подходе варяжского войска волнение прекращается, он попадает в плен и оказывается на суде у Рюрика. Князь проявляет великодушие по отношению к восставшему двоюродному брату. Мятеж был усмирен не силой оружия, а лишь демонстрацией этой силы вкупе с проявлением милости правителя, и пред читателем предстает образ мудрого, великодушного и единовластного правителя. Вадим признает свою вину и единовластие Рюрика: «О государь! Ты к победам рожден, ты милосердием врагов всех победиши, ты дерзость тем же обуздаешь… Я верный твой подданный вечно»[468].
Следует отметить, что в пьесе Екатерины II опускаются свидетельства о вечевом правлении в древнем Новгороде, которое было символом новгородской вольницы и противопоставлялось монархическому принципу правления. Этой пьесой, вероятнее всего, императрица хотела доказать исконность монархии в России.
За этим сочинением императрицы последовала пьеса «Начальное управление Олега: подражание Шакеспиру без сохранения феатральных обыкновенных правил» (1787 г.). Третья пьеса – «Игорь. Историческое представление без обыкновенный феатральных правил» – осталась не завершенной. Эти произведения являлись прямым подражанием хроникам Шекспира, однако написаны они были прозой и представляли собой инсценировку летописных преданий.
Начинания, предпринятые в драматургии Екатериной II, не получили распространения и не нашли поддержки у русских авторов. Несмотря на это, тема Вадима Новгородского начала привлекать к себе внимание драматургов. Этот сюжет лег в основу трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский» (1789 г.), в которой обосновывалось понимание политической свободы как специфической манеры публичного поведения и отсутствия потенциального произвола, проводилась апология тираноборчества и героического самоубийства[469]. Сочинение Княжнина было запрещено, отпечатанные экземпляры уничтожены по решению Сената; но трагедия в XIX в. ходила в рукописях, ее читали декабристы, для которых «вольный Новгород» стал идеалом политического строя и воплощением надежды, что в России возможна вольность, раз она уже была в ее средневековой истории.
П. А. Плавильщиков в 1790-х гг. написал трагедию «Рюрик», которая была представлена на сцене под измененным названием «Всеслав». Сюжет пьесы был сходен с сюжетом трагедии Княжнина, однако она носила подчеркнуто полемический характер. Пафос трагедии был направлен на обличение властолюбия вельмож, которое, по мысли автора, являлось угрозой общественному спокойствию. Для Вадима все окружающие, включая его дочь, – лишь орудия для достижения власти:
О властолюбие! Души моей ты бог!
Я гласу твоему единому внимаю
И для тебя на все злодействия дерзаю;
Не ставлю ничего священным в естестве,
Чтобы взойти на трон во славе, в торжестве[470].
Трагедия была написана автором в самый разгар революционных событий во Франции, что не могло не оказать воздействия на автора. В пьесе приводится апологетика монархической формы правления, что свидетельствует о той настороженности, с которой некоторые представители третьего сословия начали относиться к оппозиционным настроениям. Рюрик предстает идеальным правителем, задача которого – сохранение покоя страны.
Окончательно образ Рюрика как идеального основателя русской монархии формируется в произведении М. М. Хераскова[471] «Царь, или спасенный Новгород», имеющем стихотворное посвящение императору Павлу I.
Рюрику является Россия, которая открывает ему славное будущее его государства:
…Стой, Рюрик! – так она рекла.
Ты Князь полночный. Я – Россия.
Тебя утешить я пришла.
Правленья твоего начало
При добрых знаках возсияло,
Как будто утрення заря.
Весь север ныне освещает,
Щастливы веки обещает,
И я вознагражу царя…
Рюрику предстает Владимир Креститель, принесший на Русь «светильник истины», но разделивший «из отческой любви» Россию между своими детьми. Звучит пророчество, что в будущем междоусобные брани не утихнут, а «постыдныя приности дани Отечество Ордам Златым». Однако Россия увещевает Рюрика не ужасаться, так как от него произойдут великие потомки:
…Россиян не погаснет слава,
Там светит правда Ярослава,
Написанна его рукой.
Там невский Александр сияет;
Как прах Ордынцев разсевает
Мамая победив Донской…
…Рукою Вышняго венчанны,
Явились Грозны Иоанны,
Отечества оковы рвут…
Россия показывает Рюрику ряд правителей вплоть до Павла. Херасков говорит о непрерывности единоличной сильной власти, без которой русское государство не может существовать.
Медиевальные сюжеты были представлены и в других драматических произведениях конца XVIII в. («Семира» А. П. Сумарокова, «Велесана» Ф. Я. Козельского, «Ольга» Я. Б. Княжнина, «Пламена» и «Идолопоклонники, или Горислава» М. М. Хераскова, «Владимир Великий» Ф. Ключарева и др.). Русские драматурги обращались в своем творчестве в основном к древнейшему периоду русского государства, хотя интерпретировали его довольно вольно. Во многом это было связано с тем, что у Руси не было своей Античности, хотя она в эпоху классицизма выступала идеалом и образцом. Тем самым древнерусская древность как бы рифмовалась с Античностью, занимала ее место в отечественной истории.
В заключение необходимо сказать о попытках визуализации средневекового прошлого, связанных с «народными картинками» – лубками. Их появление в России относят к середине XVII в. Изначально они были связаны большей частью с религиозной тематикой, рассказами о чудесах и демократической «литературой для народа» – сказками, притчами, баснями. Историческая проблематика в них появляется поздно, народ мало интересовался историей.