[479]. Особую роль в этом процессе сыграла «История государства Российского» Николая Михайловича Карамзина.
Карамзин четко увязывал историю и национальную идею: «Я не смею думать, чтобы у нас в России было немного патриотов; но мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, а смирение в политике вредно». При этом историограф подчеркнул, что «патриотизм требует рассуждения», то есть знания об успехах и заслугах своей Родины[480]. Этого знания, особенно о древних временах, очень не хватало; ведь в России к этому времени была утрачена память даже о местах знаменитых сражений, составлявших славу Отечества: даже не знали, где именно произошло Ледовое побоище 1242 г., а тульские помещики спорили, на территории чьего именно поместья произошла Куликовская битва! По словам Карамзина: «Я не верю той любви к Отечеству, которая презирает его летописи или не занимается ими; надобно знать, что любишь; а чтобы знать настоящее, должно иметь сведения о прошедшем»[481].
«Настоящее бывает следствием прошедшего. Чтобы судить о первом, надлежит вспомнить последнее; одно другим, так сказать, дополняется и в связи представляется мыслям яснее», – писал Карамзин в 1811 г. в «Записке о древней и новой России»[482]. Роль историографа в становлении российского медиевализма сложно переоценить[483]. Карамзин утверждал, что у России есть прошлое, и это прошлое определяет ее настоящее и будущее. Извлекая на свет знания о прошлом, в том числе средневековом, мы можем лучше понять и усовершенствовать настоящее. По словам Г. П. Макогоненко, «Карамзин, пожалуй, впервые формулирует мысль о преемственности исторического развития России»[484]. Это не совсем так – преемственность пытались обосновать и Татищев, и Ломоносов, да и в более ранних текстах (той же «Степенной книге») обосновывается континуитет Древней и Московской Руси. Заслуга Карамзина в том, что он, благодаря литературному таланту и популярности своей «Истории государства Российского», смог внедрить эту идею в массы и сделать ее частью общественно-политического дискурса.
История для Карамзина есть учительница жизни, существующая для того, чтобы из нее извлекали моральные уроки: «История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего. Правители, законодатели действуют по указаниям Истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна… История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста, из тления вновь созидая Царства и представляя воображению ряд веков с их отличными страстями, нравами, деяниями, расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен, видим и слышим их, любим и ненавидим; еще не думая о пользе, уже наслаждаемся созерцанием многообразных случаев и характеров, которые занимают ум или питают чувствительность»[485].
В прошлом кроются идеалы и образцы правильного поведения, верного выбора, прошедшего проверку историей. Отсюда и вытекал медиевализм Карамзина: его рассуждениях о настоящем России центральное, основополагающее место занимает апелляция к Средневековью. «Древнюю Россию» он противопоставляет «Новой России». Через актуализацию медиевальных образов историк обнажал фундаментальную проблему России: противоречие между традицией и реформой, «почвой» и Европой, самобытностью и вестернизацией как синонимом модернизации (Карамзин рисует эту проблематику в других терминах и образах, но суть такова).
Главный вред, который принесла с собой «Россия Новая», под которой он понимает страну после реформ Петра Великого[486], – игнорирование опыта истории России, неуважение к нравам и обычаям русского народа. Карамзин обличал Петра: «Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам?» Историограф делает обидный вывод: «Не говорю и не думаю, чтобы древние россияне под великокняжеским, или царским правлением были вообще лучше нас… однако ж должно согласиться, что мы, с приобретением добродетелей человеческих, утратили гражданские. Имя русского имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? И весьма естественно: деды наши, уже в царствование Михаила и сына его, присваивая себе многие выгоды иноземных обычаев, все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь – первое государство. Пусть назовут то заблуждением; но как оно благоприятствовало любви к Отечеству и нравственной силе оного! Теперь же, более ста лет находясь в школе иноземцев, без дерзости можем ли похвалиться своим гражданским достоинством? Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр»[487].
Поэтому Иван III как первый самодержец – это уже новая Россия, а стрелецкое самовластье при Софье два века спустя – это еще проявление «России древней». Иными словами, понятия варьировались. При этом эпоха Петра – несомненно, «Россия новая».
Медиевализм оказывался важнейшей частью концепции Карамзина, потому что для обоснования отличия пути России от европейской модели нужно было указать период, когда эти отличия не просто проявлялись, но обусловливали мощь и величие России. А это была древность, Средневековье, в недрах которых, с одной стороны, был обретен опыт республиканского правления (самый яркий пример – Новгород), с другой – на этом опыте Россия убедилась в преимуществах самодержавной формы правления, и самодержавие стало «палладиумом России». Древняя Россия, по выражению Ю. В. Стенника, была объявлена Карамзиным «хранителем духовного опыта» россиян[488].
По мнению Карамзина, большинство значимых событий, которые роднят историю России с историей Европы, происходили именно в Средневековье: «Однако ж смело можем сказать, что некоторые случаи, картины, характеры нашей Истории любопытны не менее древних (имеется в виду история Античности. – Авт.). Таковы суть подвиги Святослава, гроза Батыева, восстание Россиян при Донском, падение Новагорода, взятие Казани, торжество народных добродетелей во время Междоцарствия. Великаны сумрака, Олег и сын Игорев; простосердечный витязь, слепец Василько; друг отечества, благолюбивый Мономах; Мстиславы Храбрые, ужасные в битвах и пример незлобия в мире; Михаил Тверский, столь знаменитый великодушною смертию, злополучный, истинно мужественный, Александр Невский; Герой юноша, победитель Мамаев, в самом легком начертании сильно действуют на воображение и сердце»[489].
А. И. Тургенев дал очень точную характеристику значения творчества Карамзина для национальной культуры: «Его историю ни с какою сравнить нельзя, потому что он приноровил ее к России, т. е. она излилась из материалов и источников, совершенно особенный, национальный колорит имеющих. Не только это будет истинное начало нашей литературы; но история его послужит нам краеугольным камнем для православия, народного воспитания, монархического чувствования и, Бог даст, русской возможной конституции. Она объединит нам понятия о России или, лучше, даст нам оные. Мы узнаем, что мы были, как переходили из настоящего status quo и чем можем быть…»[490] По словам Г. П. Макогоненко, «писатель прорубил окно в прошлое, он действительно, как Колумб, нашел древнюю Россию, связав прошлое с настоящим. Прошлое, удаленное от современности на много веков, представало не как раскрашенная вымыслом старина, но как действительный мир, многие тайны которого раскрыты как истины, помогавшие не только пониманию отечества, но и служившие современности. Понятие русского национального самосознания наполнилось конкретным содержанием»[491].
Концепция Карамзина балансирует на тонкой грани между отражением официальной позиции властных кругов Российской империи и рефлексией общественного сознания. Никогда в России историк не награждался государством за свои труды столь щедро, как Карамзин. Из рук царя Александра I он получил 60 тыс. рублей (плюс за ним оставались все доходы от издания «Истории государства Российского»), орден Св. Анны первой степени, повышение в чине до статского советника и даже домик в Царском Селе, где он мог жить в летние месяцы подле императорской фамилии. По личному указу государя «История…» печаталась без цензуры – уникальный случай[492]. В то же время феномен Карамзина состоял в том, что впервые в России книга по истории была настолько воспринята социумом, получила столь громкий общественный резонанс и оказала столь большое влияние на национальную идеологию, причем этот эффект, судя по продолжающимся спорам о наследии Карамзина[493], длится до сих пор.
Императорский медиевализм
Русские императоры XVIII в. проявляли интерес к средневековой истории. Так, Петр I инициировал собирание древних рукописей, а Екатерина II собирала источники для написания русской истории сама. Ее обращение к национальной истории носило во многом личный характер. Императрица очень хотела стать своей для аристократии, именно в ее признании видя залог укрепления своей власти. Отсюда и интерес к истории нации, которой она собиралась править. Екатерина II пыталась писать на исторические темы, а в силу императорского статуса ее интеллектуальные упражнения воспринимались элитами как сигнал к подражанию. Проявления медиевализма были при императоре Павле I, но, что показательно, он ориентировался не на русское, а на европейское Средневековье. Для оптимизации дворянской службы он пытался обратиться к институту рыцарских орденов. В день коронации Павел издал «Установление о Российских императорских орденах», в котором получение высшей награды теперь увязывалось с принадлежностью к обществу кавалеров ордена. По словам Р. Уортмана, «ордена должны были превратить государственную службу дворян в христианское служение, в котором император выступает и первосвященником, и государем»