[494]. В подражание Средневековью вводились ритуалы с мечами, одеждой и т. д.
В дальнейшем это получило развитие в мечтах Павла о создании особого русского рыцарского ордена, который должен внушить дворянству принципы самопожертвования, долга и дисциплины. Для этого потребовался Мальтийский орден, гроссмейстером которого Павел стал в 1798 г. Новые ритуалы, по словам Р. Уортмана, «сделали императора и рыцарей русским аналогом средневековых орденов крестоносцев». Михайловский замок (резиденция Павла) строился как средневековый[495].
Привнесенный в политическую культуру медиевализм, обращение к традициям Средневековья оказалось полезным для русской монархии (как ее понимал Павел), но подчеркнем, что это были европейский медиевализм и европейское Средневековье. В 1798 г. во время правления Павла I состоялось перенесение десной руки пророка Иоанна Предтечи, Филермской иконы Богородицы и части Креста Господня из Мальты в Гатчину. Данное событие было канонизировано Святейшим Синодом, и установлено церковное почитание. В 1800 г. составлена церковная служба.
И все же это был еще интерес не к Средневековью как таковому, а скорее к его культурным рецепциям. Из русских монархов XIX в. наиболее явные склонности к медиевализму проявляли Александр I и Николай I. В 1803 г. Н. М. Карамзина назначают историографом с заданием написать историю Российского государства. В 1806 г. открыт первый национальный музей – Оружейная палата, в котором представлены памятники древнерусского декоративно-прикладного искусства. Здесь следует обратить внимание на фигуру его первого директора П. С. Валуева, который был, если можно так выразиться, профессиональным придворным и, после кратковременной отставки в конце царствования Павла I, при новом императоре оказался поставленным во главе Кремлевской экспедиции (ее главная задача – строительство Кремлевского дворца как императорской резиденции). Конфликт с Францией привел к усилению патриотических настроений при дворе. Валуев же, руководивший строительными работами в Московском Кремле, вследствие чего был уничтожен ряд средневековых памятников, откликнулся на эти настроения, придав Оружейной палате новый статус, а заодно разрушив ее прежнее здание и возведя новое. При нем были предприняты первые попытки средневековой стилизации при перестройке Никольской башни Московского Кремля (архитектор Л. Руска). Средневековый стиль в архитектуре воспринимался тогда как вариант западноевропейской готики.
В искусстве александровского царствования были еще сильны классицистические традиции. Так, в объявленном в 1814 г. конкурсе на проект обетного храма в честь победы в Отечественной войне предпочтение жюри было отдано не известному уже зодчему А. Н. Воронихину, в проекте которого были явно различимы древнерусские реминисценции, а молодому архитектору К. Витбергу, представившему проект в стиле классицизма.
Невзгоды 1812 г. сразу вызвали в обществе потребность обращения к исторической памяти. Правда, на первом плане были образы Смуты (предводители народного ополчения Минин и Пожарский) и борьба против монголо-татарского ига. Всеобщей гордостью стало то, что в воинах «издревле течет громкая победами кровь славян»[496]. Особую символическую роль приобрела Москва как древняя русская столица. Псковское купечество поднесло генералу Витгенштейну икону псковского князя Всеволода-Гавриила. По инициативе Витгенштейна Александр I издал манифест: икону с честью принять и вспомнить о мече псковского князя Всеволода-Гавриила, на котором было написано: «Чести своей никому не отдам». Таким образом, медиевальные образы начали привлекаться, но на государственном уровне это происходило скорее в общем плане. Конкретика проявлялась на местах, где лучше знали культы местных героев и святых[497].
Власть понимала, что нужны наиболее узнаваемые, конвенциональные идеологические символы. В июле 1812 г. Александр I приезжал в Москву и встречался с народом. Р. Уортман отмечает, что царя встречали без особого восторга, боялись наборов в армию. Дворянство роптало. Но позже на страницах воспоминаний и публицистики был создан патриотический миф о национальном самопожертвовании и единстве, и вот в нем появляются медиевальные образы. Сергей Глинка, опубликовав в 1814 г. воспоминания о визите Александра I в Москву в 1812 г. в журнале «Русский вестник», разместил на обложке портреты Дмитрия Донского и Алексея Михайловича (первый случай такого использования образа Дмитрия Донского), а само царское посещение столицы сравнил ни много ни мало… с избранием на царство Михаила Романова в 1613 г.[498]
После войны 1812 г. медиевальная символика проникает в высшие церемониалы. С 1822 г. в Петербурге каждый год происходил крестный ход из Казанского собора в Александро-Невскую лавру кавалеров ордена Александра Невского[499]. По прибытии в Лавру они проходили в собор к мощам. Митрополит служил литургию. Затем происходил торжественный обед в Таврическом дворце. К вечеру весь город был иллюминирован[500].
Образ Александра Невского как покровителя императорской фамилии все больше выходит на первый план при обращении к традициям русской истории. В 1828 г. будущему императору Александру II, которому тогда исполнилось 9 лет, была подарена картина, изображающая мальчика, будущего князя Александра Невского, стоящего на краю утеса и обозревающего земли своего княжества. Подаривший картину поэт и воспитатель цесаревича В. А. Жуковский сказал, что герой древнерусской истории должен стать будущему монарху «невидимым товарищем», «тайным свидетелем и судьей Ваших поступков». Примечательно, что юный Александр, отнесшийся к этой идее очень серьезно, извлек из картины уроки и обсуждал их со своим воспитателем. При этом речь не шла о победах Александра – Жуковский делал упор на смирение князя перед татарами: добродетель правителя проявлялась в подчинении воле Господа[501].
В послевоенное время медиевальный проект в России осуществлял вышедший в 1812 г. в отставку канцлер Николай Петрович Румянцев (1754–1826). Последовательно, путем личной переписки, а также крупных ассигнований он привлекал десятки талантливых исследователей к изучению русских древностей. Характерно, что сам Румянцев научной работой не занимался и, по-видимому, не имел к ней склонности. Характерна его переписка с выдающимися историками своего времени, прежде всего с митрополитом Евгением (Болховитиновым) и академиком Ф. И. Кругом. Судя по письмам, их общение с Румянцевым в первое время проходило в обсуждении исторических проблем. Однако со временем историки начали понимать, что их корреспондент мало интересуется существом беседы, ему важнее было привлечь специалистов к изучению русских древностей и координировать их деятельность.
К 1821 г. относится создание Румянцевского музея. Он был создан на основе коллекции графа. В среде людей, увлеченных историей, концентрировавшихся вокруг Румянцева, позднее названной «Румянцевский кружок», возникла идея основания «Русского национального музея древностей», среди экспонатов которого важное место должны были занять древнерусские рукописи. Активная собирательская деятельность Румянцева началась с 1822 г., и от него остался знаменитый фонд рукописей, ныне хранящийся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки.
Другим центром медиевальных идей в александровское царствование был кружок президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки Алексея Николаевича Оленина. Его салон отличался от кружка Румянцева и восходил к державинской «Беседе любителей русского слова». Оленина посещали видные писатели и художники того времени, которым он, как руководитель крупнейших столичных учреждений культуры, оказывал покровительство. Оленинские протеже неизменно оказывались вовлеченными в медиевальные акции первой половины XIX в. Первым из них был Александр Иванович Ермолаев. Оленин обратил внимание на Ермолаева, когда тот учился на архитектурном отделении Академии художеств. Не имевший средств и протекции студент Ермолаев был обласкан президентом Академии художеств Олениным и взят им в личные секретари. Следующий этап в карьере Ермолаева – поездка в Оружейную палату для знакомства с русскими древностями. Оленин готовил Ермолаева к деятельности по фиксации памятников древности – если можно так выразиться, к художественно-технической деятельности. Ермолаев готовил акварельные виды с памятниками древнерусской архитектуры, копировал произведения декоративно-прикладного искусства. В салоне Оленина акварели рассматривались и обсуждались.
Окончательно российский медиевальный канон формируется при Николае I. Этому способствовало появление интеллектуальной базы – в 1817 г. начала выходить многотомная «История государства Российского» Н. М. Карамзина. Но главное, что «мобилизация Средневековья» исходила от самого Николая. Уже при коронации он своим поведением подражал Дмитрию Донскому (целовал крест перед портиком Успенского собора). В церемониале использовался алмазный трон Алексея Михайловича, что также символически отсылало к временам допетровской Руси. В честь коронации для высших чинов был дан прием в Грановитой палате, где всех присутствующих «ослепил декор залов, напоминающих о Московской Руси». На народном пире все умилялись «древнерусскому обычаю» унести с собой «частицу царского постановления» – народ набрал сувениров в виде осколков посуды, обрывков скатертей и т. д.[502] Николай ввел в церемониал поклон царя народу с Красного крыльца – действие, которое современники возводили к традициям прошлого, к поклонам московских государей. По словам Р. Уормана, «новая церемония стала традицией, демонстрируя обожание русским народом, персонифициров