Память о Древней Руси в конце XVIII – первой половине XIX в. реконструировалась двумя путями. Была осознана необходимость исторических памятников для современной России. Нельзя согласиться с А. В. Топычкановым в том, что «культурное наследие приобретало легитимность только благодаря своим связям с царствующей династией»[546]. Ценилась русская древность как таковая, не обязательно связанная с династией Романовых. В ней видели тайну, которая способна раскрыть суть русского духа и русской культуры. Известный публицист Н. И. Новиков рассматривал памятники как фактор, необходимый для становления личности российского гражданина и патриота[547]. Позже литературный критик В. Г. Белинский сказал, что по одним только памятникам можно познать историю России[548].
Памятники предполагалось противопоставить в качестве аргумента скептикам, которые отрицали существование у России интересной истории и культурно богатого прошлого. Приведем, например, высказывание К. Н. Батюшкова, сделанное им в 1810 г.: «Я за все русские древности не дам гроша. То ли дело Греция? То ли дело Италия?» Такие мнения в XIX в. были не редкость. Дипломат Д. Н. Свербеев писал в 1826 г., что он «напрасно в Пскове искал… глазами каких-нибудь следов его достопамятного по летописям прошедшего – в нем решительно не на чем было остановить внимание проезжего». Известный русский демократ А. И. Герцен отличился высказыванием о Новгороде: город «невыносимо скучен… в нем не осталось ничего старинного русского… здания, пережившие смысл свой, наводят ужас»[549]. П. Я. Чаадаев в знаменитых «Философических письмах» писал: «Окиньте взгляд на все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, – вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы вам о прошлом, который воссоздавал бы его перед вами живо и картинно»[550].
Не согласные с такими взглядами, а это были прежде всего охранители государства, стали искать памятники древности[551]. В 1813 г. вышел циркуляр Министерства народного просвещения – учителям местных школ поручалось собрать в окрестных местностях сведения о древностях и представить их в министерство. Поручение полностью провалилось – никаких следов таких отчетов в архиве министерства обнаружить не удалось. О прошлом заботились (в 1822 г. вышел указ «О сохранении древностей в Крыму»), но фрагментарно.
Приход к власти Николая I в 1825 г. сопровождался резким ростом интереса к прошлому России. В истории духовного предшественника Руси – Византии – Николай видел идеалы абсолютной власти, а в сочетании в культуре античного и византийского наследия – демонстрацию преемственности России от двух великих империй, Западной Римской и Восточной Римской[552]. В «реанимации» прошлого Николай обнаружил инструмент воспитания патриотических настроений, реального воплощения в жизнь доктрины официальной народности. Народ должен знать свою историю и чтить ее памятники – такова была официальная установка императора[553]. При обращении к подданным выяснялось, что они не только не знают и особо не чтят историю, но даже слабо представляют, какой она была.
31 декабря 1826 г. вышел высочайший императорский рескприпт: «Касательно доставления сведений об остатках древних зданий в городах и о возпрещении разрушать оные». Он рассылался по гражданским губернаторам. В нем говорилось, что Министерству внутренних дел поручено собрать сведения: «В каких городах есть остатки древних замков и крепостей, или других зданий древности, и в каком они положении ныне находятся… Воля Его Величества в то же время есть, чтобы строжайше было запрещено таковые здания разрушать, что и должно оставаться на ответственности начальников городов и местных полиций»[554]. По зданиям предполагалось представить архивную справку о времени постройки, разрушениях и перестройках, строительных особенностях и т. д.
Местные власти испытывали явные затруднения с выявлением на подведомственных территориях древнерусских сооружений. Тамбовский, пензенский и другие губернаторы сообщили, что никакой древности на подведомственной им территории нет. Но гораздо больше отчетов о том, что «что-то есть», только что – никто не знает (из отчета тобольского губернатора: «три великие шестиугольные башни на манер строящихся при деревянных церквях колоколен, но для чего оные предназначены, о том достоверно узнать не можно»; или из отчета подольского губернатора о том, что имеется 15 замков, но «письменных документов к описанию сих древностей отыскать совершенно невозможно»)[555]. Некоторое облегчение местные власти испытывали, если в губернии были крепости, пусть уже и выведенные «за штат», потерявшие военное значение (по ним по крайней мере была военная документация), поэтому в первых отчетах 1827–1830 гг. фигурируют в основном военно-фортификационные памятники, городские кремли и т. д.
Можно в качестве примера привести ситуацию в городе, несомненно, имевшем древнюю историю, – Пскове. Губернатор Псковской губернии разослал запросы уездным исправникам, те предпочитали отвечать, что в их ведении древностей нет и быть не может. Дело с отчетами псковских исправников (82 листа) содержит в основном рапорты с мест – о том, что ничего нет. Стандартные ответы: например, из ратуши Александровского посада – древностей не имеется «и таковых в оном никогда не существовало»; «в городе Опочке никаких древних зданий не имеется»[556]. Приводится описание Порховской крепости (1370-х гг.) – «по какому же случаю и для какого намерения сия крепость выстроена по всем разысканиям и выправкам открыть невозможно»[557]. Местные чиновники боялись, что если они обнаружат у себя древности – последствия для службы могут быть непредсказуемыми, а грядущие хлопоты – безмерными. Именно поэтому они предпочитали ничего не находить, даже если памятники истории стояли прямо напротив управы. Сказывалась, конечно, и общая низкая компетенция: все-таки чиновники МВД не были профессиональными историками, а краеведение в России в начале XIX столетия только появилось.
3 июня 1837 г. губернаторам вменили в обязанность охрану памятников старины, что вновь вызвало необходимость составления реестра этих памятников. Значит, тот перечень, что был составлен по итогам запроса 1826 г., властей не удовлетворил[558]. Губернаторы на этот раз собрали более подробные сведения, но все равно они оставались очень фрагментарными[559]. Видя определенное бессилие МВД, которое отличалось исполнительностью, но добиться толку от губернаторов не могло, император поручил дело сыска древностей и приведения их в известность ведомству, которое знало о подданных Российской империи все, а именно Министерству финансов и самому министру графу Егору Кан-крину. Ему поручалось ни больше ни меньше – найти замок Рюрика. 30 апреля 1838 г. Канкрин отправил запрос «о древностях в Старой Ладоге, где варяги имели первое пребывание, и есть ли еще там или вблизи предполагаемые развалины замка Рюрика»[560]. Поиск поручали губернским казначеям.
Те испытали большие трудности в работе в незнакомой им сфере. Вице-губернатор Владимирской губернии Б. И. Пестель писал: «…я употребил к исполнению сего поручения невозможное старание и обращение ко всем лицам, которые могли бы мне в том способствовать, но ничего не мог отыскать заслуживающего внимания. Некоторые церкви, построенные за несколько столетий, суть единственные остатки древностей по Владимирской губернии»[561].
Финансисты проявили себя лучше, чем сотрудники МВД. Кое-какие результаты были получены. Например, в Саратовской губернии Ахтубинское городище было объявлено столицей ханов Золотой Орды, а найденная там мраморная плита с крестом считалась следом православной церкви, где молились православные князья, когда ездили в Орду[562]. Благодаря таким находкам и присвоению им особых смыслов письменная история обретала материальное воплощение в виде исторических памятников.
Целью поиска были знаковые, символические события и персоны русской истории. В Киеве искали могилы первых князей. Правда, выводы были неутешительны: останки первых Рюриковичей были или утрачены, или перенесены в разные места. В сообщении из Киева приводится описание находки и вскрытия гробницы св. Владимира, которое делал Петр Могила в 1636 г. Останки Владимира разобрали на части: голова хранилась в Киево-Печерской лавре, подбородок – в Московском Успенском соборе, а ручная кость – в Софийском соборе в Киеве. Рядом с гробом Владимира нашли гробницу, где был скелет с маленьким черепом. Решили, что это жена Владимира, византийская принцесса Анна (хотя единственным аргументом в пользу этого почему-то был маленький череп). Рядом были другие женские гробницы. Автор записки, адресованной Канкрину, рассуждает, нет ли там могилы Ольги, но приходит к выводу, что она уничтожена во времена нашествия Батыя[563].
При этом большую роль играли домысливание и фантазия. Например, в 1837 г. производились исследования П. П. Свиньина в районе Гали