, причем она реализовывалась на высоком эстетическом уровне.
В процессе работы возникали казусы. В эпоху поиска русского прошлого люди с легкостью, по одному только наитию приписывали те или иные редкости известным историческим персонажам. Поскольку Солнцев по роду занятий был неплохо знаком с русскими древностями, у него нередко возникали сомнения, и он «разоблачал» неправильные атрибуции. Так, ему было дано поручение срисовать царский скипетр, который считали принадлежавшим Владимиру Мономаху и чуть ли не тем самым, который был передан в Киев византийским императором Константином Мономахом вместе с шапкой Мономаха. К большому своему удивлению, Солнцев при зарисовывании скипетра обнаружил на нем вычеканенную дату: 1638 г., а это означало, что к Мономаху он не имел ни малейшего отношения. Та же судьба постигла так называемую «третью корону» Ивана Грозного – «шапку Астраханскую». В описании Оружейной палаты 1777–1778 гг. она впервые атрибутируется как царский венец, сделанный около 1554 г. в честь покорения «Астрахани и Тмутаракани». Солнцев установил, что на самом деле корона была сделана в 1627 г. дьяком кремлевской Оружейной палаты Ефимом Телепневым для так называемого «Большого наряда» царя Михаила Федоровича.
Солнцеву в этих «разоблачениях» помогал Оленин. Вот отрывок из его письма художнику во время работы того в Оружейной палате Московского Кремля: «Мнимые детские латы великого князя Дмитрия Донского прошу не срисовывать. Я их очень знаю и могу Вас уверить, что они ему никогда не принадлежали, ибо в том веке не только в России, но нигде, ни в Азии, ни в Европе, такого рода лат не употребляли… П. С. Валуев, некогда начальствующий над Московской мастерской Оружейной палатой, имел страсть приписывать сии предметы в принадлежность знаменитым людям в истории русской. Он делал это без всякого основания и без доказательств, а единственно по пустым преданиям или по собственному изобретению»[600].
В XIX столетии предпринималось много попыток приписывания вещей древним князьям. Реймсское Евангелие без каких-либо прямых доказательств того стали считать принадлежавшим дочери Ярослава Мудрого Анне Ярославне, ставшей около 1048 г. королевой Франции[601]. Владимиру Мономаху приписывалась некая «сабля греческая», изображение которой было опубликовано в «Древностях Российского государства». Интерпретация также была абсолютно произвольной.
Довольно мало предметов приписывали древним киевским князьям в силу плохой сохранности вещей древнерусского времени в принципе. Основные атрибуции, как реальные, так и легендарные, начинались с вещей, относимых к XII–XIII вв. В 1808 г. крестьянкой А. Ларионовой у села Лыкова близ Юрьева-Польского был найден шлем, атрибутированный учеными как принадлежавший князю Ярославу Всеволодовичу Переяславскому и потерянный им после Липицкой битвы 1216 г. Это одна из немногих уверенных атрибуций вещей, принадлежавших русским князьям домонгольского периода. В 1843 г. при раскопках была найдена чарка с владельческой надписью князя Владимира Давыдовича Черниговского (ум. 1151 г.). Несмотря на сомнения ученых (по своим палеографическим особенностям надпись относится скорее к XIII–XIV вв.), другого претендента на роль Владимира Давыдовича, кроме черниговского князя середины XII в., найти не удалось[602].
В XIX столетии в Переславле-Залесском возникло предание о принадлежности хранившегося во Владимирском соборе (основан в 1745 г.) потира князю Юрию Долгорукому (ум. 1157 г.). Эта легендарная интерпретация закрепилась, и вещь до сих пор атрибутируется как «потир Юрия Долгорукого»[603]. Сразу несколько вещей приписывалось Андрею Боголюбскому (ум. 1174 г.). Это топорик-чекан, который называют «церемониальным», и так называемые наплечники (армиллы), которые якобы подарил князю Андрею… сам император Фридрих Барбаросса[604]. Атрибуция здесь, как во многих других случаях, основывается на догадке, обросшей историографией.
В 1812 г. купец И. Н. Царский, коллекционировавший древности, во время эвакуации из Москвы купил у кого-то древний покров, под которым будто бы покоились мощи Александра Невского до их перенесения из Владимира в Петербург в 1723 г. В 1865 г. наследник купца, коллежский советник А. М. Карепин попытался продать покров. В 1865 г. художник, академик Ф. Г. Солнцев пытался приобрести его для государства, упирая на ценность предмета, рассказывал о реакции жителей города Владимира на его утрату: «Потеря святыни, глубоко чтимой жителями, произвела в городе всеобщее уныние, так, что градские ворота, в которые святые мощи были вынесены, в знак общественной скорби навсегда заложены были кирпичом, и можно предположить не без основания, что, желая сохранить хотя частицу своего сокровища, ревностные чтители чудотворных мощей успели при этом случае скрыть драгоценный покров, и где таковой, в продолжении целого столетия находился, остается доселе неразъясненным»[605]. Известен шитый покров на мощи князя, изготовленный в середине XVII в.
Обретению прошлого через вещи способствовало развитие коллекционирования и каталогизации древних предметов, рукописей, икон и т. д. В 1804 г. открылось Московское общество истории и древностей российских. В 1805 г. начало работу Депо манускриптов Императорской Публичной библиотеки. В 1811 г. началось собирание медалей, монет, рукописей Обществом истории и древностей. Деятельность этих и других организаций имела большое научное значение, сыграла свою роль в историографии и способствовала формированию в обществе облика русского Средневековья.
Став в 1825 г. императором, Николай I систематически проявлял интерес к отечественным памятникам древности. Так, посетив в 1834 г. город Владимир, он обратил внимание на построенный в конце XII в. из резного белого камня Дмитриевский собор и распорядился его отреставрировать. Реставрация 1837–1839 гг., проведенная владимирским губернским архитектором Е. Петровым, явилась одним из первых опытов такого рода, имела много огрехов, но в ее результате был сохранен памятник домонгольской архитектуры, служивший образцом для архитектуры современной. Немалое значение Николай I придавал восстановлению живописного убранства древнерусских храмов. В 1842 г. при посещении Киево-Печерской лавры император обратил внимание на поновленные росписи Успенского собора, построенного и расписанного в конце XI в. Резкая критика со стороны императора в отношении поновленных росписей, без сомнения, была для лаврского начальства весьма неожиданной. Древние фрески в разных епархиях империи поновляли и ранее, причем в современном стиле. Фактически росписи переписывали, оставляя неизменной лишь общую композицию. Здесь же проведенные подобным образом работы оказались неприемлемыми. Церковь, которая традиционно воспринималась как хранитель исторической традиции, была едва ли не впервые представлена как ее искоренитель, а действия ее представителей были расценены как вандализм. С этого момента берет начало традиция научной реставрации, причем инициатором неизменно выступает светская власть.
Николай I привлек для наблюдения за реставрационными работами Ф. Г. Солнцева, о котором узнал с подачи Оленина, и именно Солнцеву мы обязаны большей частью удач и провалов в деле формирования традиции научной реставрации в России николаевского времени. Исследователи неоднократно отмечали, что император доверял Солнцеву во всем, что касалось древнерусской живописи, хотя уровень его знаний и умений в этой сфере едва ли оправдывал столь безусловное доверие. В результате имело место несколько явно неудачных случаев реставрации. Так, современные исследователи констатируют отсутствие каких-либо фрагментов подлинных росписей в результате работ по «исправлению» поновления, которыми руководил Солнцев, не только в Успенском соборе Киево-Печерской лавры, но и в киевском Софийском соборе, владимирском Дмитриевском соборе, церкви Покрова на Нерли. Гораздо удачнее реставрация проходила в тех случаях, когда работами руководил не Ф. Г. Солнцев, а, скажем, Н. И. Подключников, прошедший традиционную школу старообрядческого «иконника». Так было при реставрации иконостасов Успенского собора Московского Кремля и владимирского Успенского собора («Васильевский чин»). Здесь, конечно, сказалось отсутствие опыта в реставрации монументальной живописи, тогда как практика реставрации станковой живописи (икон) существовала и развивалась, в частности, в старообрядческой среде.
И все же деятельность Ф. Г. Солнцева как идеолога и руководителя первых реставрационных работ заслуживает внимания. Безусловно, трудолюбивый, старательный, но скорее ремесленник, чем виртуоз, в 1836 г. он получил звание академика живописи, не имея для этого достаточных оснований. Причина – сюжет представленной на конкурс картины «Встреча великого князя Святослава с Иоанном Цимисхием», а также покровительство со стороны президента Академии художеств А. Н. Оленина.
Реставрационным работам принадлежит немаловажная роль в обращении к традициям Средневековья. При этом реставраторы в XIX столетии в большинстве случаев исходили не из знаний о подлинном облике древнего памятника (таких знаний часто не хватало), а из своих представлений о том, какими должны быть средневековые сооружения. Многие реставрации были весьма произвольными и даже искажали архитектурные детали. Зато они являются хорошей иллюстрацией того, каков был идеальный образ русского Средневековья в сознании российских интеллектуалов. На прошлое переносился более близкий образ, основанный на рецепции архитектурных стилей XVII – начала XVIII в.
В 1835–1836 гг. под руководством Ф. Г. Солнцева в Москве был отреставрирован Теремной дворец, построенный в 1635–1636 гг., поврежденный во время французской оккупации Москвы 1812 г. Целью было восстановить его в «первобытном византийском вкусе» (что говорит о смутном понимании, насколько «византийский вкус» соответствовал русскому XVII в.). Эта идея вытекала из поздних представлений о преемственности власти Романовых с властью московских государей XVI–XVII вв. и далее – с византийскими василевсами. Необходимо было не просто восстановить дворец первого Романова, царя Михаила, но зарифмовать его архитектурный облик с новыми кремлевскими постройками (Большим Кремлевским дворцом, новым зданием Оружейной палаты и