В качестве других примеров учебников второй четверти XIX столетия рассмотрим «Краткое начертание русской истории» М. П. Погодина[652], «Начертание русской истории для средних учебных заведений» Н. Г. Устрялова[653] и «Учебную книгу русской истории» С. М. Соловьева[654]. Сравнительный анализ содержания наиболее популярных учебников (табл. 1) позволяет нам сделать некоторые выводы о внимании к средневековым сюжетам в рамках гимназического курса истории. Подсчет осуществлялся по темам и сюжетам русской истории допетровского периода (до 1682 г.).
Таблица 1.Доля, %, средневековых сюжетов в учебных пособиях по истории России 1829–1859 гг.
Из этих данных видно, что бóльшую часть курса российской истории ученики разных типов школ посвящали заучиванию сведений о допетровской Руси. Не ставя задачей характеристику нарративов, содержащихся в текстах этих учебных пособий, приведем, однако, характеристики самого спорного персонажа отечественной средневековой истории, болевой точки национальной памяти – Ивана Грозного.
В тексте И. К. Кайданова в рассказе о его царствовании описываются исключительно великие дела государя, а, например, об опричнине нет ни слова, однако отмечается, что смерть Анастасии «унесла в гроб счастье России», поскольку после этого Иван «предался влечению страстей», «с этого времени он является Грозным и с сим названием остался в истории»[655]. М. П. Погодин также делает акцент на достижениях Ивана IV во внутренней и внешней политике, а на событиях опричнины останавливается вскользь. Например: «Места прежних приближенных людей заняли другие, начавшие гонения на первых; таким образом в разное время погибли двоюродный брат государев, князь Владимир Андреевич, мать его, кандидат в митрополиты Герман и св. Филипп, требовавший уничтожения так называемой опричнины, особливой дружины царской, которая пользовалась многими преимуществами в сравнении с земщиною, и весьма отягощала народ»[656].
Куда более яркую характеристику дает грозному царю Н. Г. Устрялов: «Мучимый странной подозрительностью, видя кругом себя мнимых изменников, крамольников, он удалился из Москвы в слободу Александровскую (ныне город Владимирской губернии), учредил там стражу под именем опричников, стал слушать всякие доносы, и без пощады преследовал мнимых злодеев своих, предавая мучительной казни людей невинных, с целыми семействами»[657].
Еще более негативный образ правителя создает С. М. Соловьев: «Страшная жизнь, какую вел Иоанн, страшная болезнь которой страдал он, должны были состарить его преждевременно… наконец сюда присоединялось невоздержание всякого рода, против которого не могло устоять и самое крепкое телосложение»[658].
Таким образом, противоречивость образа царя Ивана IV в учебной литературе нарастала. Отметим при этом, что остальные герои русской истории как домосковского, так и московского периода на страницах учебников предстают объектами позитивного (Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Дмитрий Донской, Иван III) или негативного консенсуса (Святополк Окаянный, Батый), что продолжает традиции русской литературы московского периода. Этой традиции отвечает и то обстоятельство, что при всех различиях перечисленных выше учебных изданий их объединяет концепция становления России как самодержавной монархии.
Иными словами, постоянная актуализация Средневековья в образовательном процессе была объективно необходима для легитимации режима. Другое дело, что постепенное формирование представления о новой России (начиная с эпохи Петра), утверждавшееся в том числе в учебных текстах, создавало объективные предпосылки для постепенного изменения ландшафта национальной памяти и перемещения медиевальных сюжетов на его периферию.
Увековечить Средневековье[659]
Русская православная мемориальная культура была основана на почитании могил (в том числе и легендарных – Аскольдова могила, Олегова могила и т. д.), храмов-памятников и памятных крестов[660]. Вплоть до петровской инъекции западной культуры в России с монументальной скульптурой были знакомы слабо.
Есть странное свидетельство: якобы Иоанн Давид Вундерер, посетивший Псков в 1590 г., видел под городом целый ряд монументальных памятников. Во-первых, это монумент Ивану III с патетической надписью в древнеримском стиле, и, кроме того, множество трех– и четырехугольных пирамид, высотою от 10 до 20 локтей, с надписями свинцовыми и медными буквами. Путешественнику рассказали, что это памятники на могилах воинов, убитых в сражениях (тогда почему не кресты?). Сами надписи изобличают явную выдумку путешественника, поскольку выполнены явно в европейском стиле, например: «Я, Скамай, сражаясь за Отечество, умертвил 31 неприятеля, и, наконец, Ролволном шведом убитый, здесь почиваю», или: «Гроза притеснителей и защитник угнетенных, богатый ранами и летами, опоясанный мечом, здесь лежит Шитак», или: «Пусть другие стяжали славу военными подвигами, а я, Палиц-кий, заботясь о мире, заслужил бессмертную славу»[661].
Все это очень похоже на выдумку, апокриф. Разобрался ли Вундерер в том, что увидел, все ли правильно понял? Достоверные сведения о памятных знаках допетровской эпохи относятся к концу не XVI, а XVII в. Первым гражданским памятником в России считается некий «столп», поставленный стрельцами в 1682 г. на Красной площади в честь своей победы[662].
Но когда же в России появляются памятники древним событиям ее истории? Впервые эту идею высказало в 1803 г. Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, которое призвало открыть подписку на создание памятника спасителям России в Смутное время К. Минину и Д. Пожарскому. В 1808 г. на конкурсе проектов памятника победил И. Мартос. После Отечественной войны 1812 г. идея патриотического памятника, воспевающего героев русской истории, освободителей от иностранной интервенции, изгнавших оккупантов из Москвы, приобрела особую актуальность и поддержку. Она была воплощена в знаменитом памятнике Мартоса «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия» (1818 г.), где деятели XVII в. были изображены в виде античных героев[663].
На тот момент это был единственный памятник русской допетровской истории в Российской империи. Его установка необычайно воодушевила русское общество. В 1811 г. архимандрит Зилантова монастыря Амвросий (Сретенский) решил создать памятник в виде «столпа» у братской могилы воинов, павших в 1552 г. при взятии Казани Иваном Грозным. В 1813 г. по проекту Н. Ф. Алферова началось сооружение храма-памятника «в египетском стиле». Оно затянулось, и в 1818–1823 гг. храм достраивал уже губернский архитектор А. К. Шмидт[664]. Но, строго говоря, памятник в Казани – все-таки храм-памятник, а не светский монумент. Хотя задачи он решал те же самые: маркировал имперское пространство, символизировал героические подвиги русских в своей древней истории.
В 1826 г. был проект установки памятника князю Владимиру в Херсонесе, как начальной точке Крещения Руси[665], но все уперлось в финансирование. А. С. Шишков писал в Академию художеств А. Н. Оленину: «Лучший памятник для воспоминания о великом деле на означенном месте свершившемся, по мнению моему, есть устроение не большого, но в лучшем вкусе составленного Храма Божия». Храм стоил еще дороже, и решили ограничиться небольшим обелиском. На этом этапе все осталось на уровне проектов. В 1833 г. начали рассматривать вопрос о сооружении памятника Владимиру в Киеве[666].
В 1837 г. была предпринята попытка сделать в новопостроенной в Киеве Десятинной церкви (на месте древнерусского храма и церкви XVII в.) над гробом Владимира «подобающее надгробие с приличным украшением и надписью»[667]. Барельефы были с масонской символикой, вполне в духе века. Их автором был отставной поручик гвардии Александр Анненков. История гробницы примечательна. В 1826 г. при раскопках на месте развалин древней церкви «найдены были две красного шифера гробницы. Одна из этих гробниц была составлена из шести досок, связанных железными скобками; в другой, найденной близ алтаря прежней малой церкви, оказались человеческие кости, кроме черепа, кисти правой руки и правых ребер, остатки шелковой, кофейного цвета, одежды, прошитой золотой канителью, золотая шарообразная пуговица, и у ноги – куски кожи от башмаков. Полагают, что эту гробницу митр. Петр (Могила) признал гробницею св. князя Владимира и взял из нее недостающие части скелета». Новый храм строили с 1828 по 1842 г., и «над предполагаемою гробницею св. Владимира, внутри церкви, с южной стороны, воздвигнуто изящное надгробие из темно-серого мрамора с бронзовыми позолоченными украшениями и приличною надписью. На надгробии изображен во весь рост почивающий благов[ерный] князь. Вверху надгробия, в сиянии – всевидящее око[668] и под ним – 988 г., год крещения киевлян; ниже – зодиак и под ним означены месяцы, в которые св. Владимир принял крещение и окончил жизнь. В средине щита – звезда, в которой на порфире изображен вензель св. князя под великокняжеской шапкой, а по сторонам – регалии и арматура»