[692] В качестве постоянно присутствующего символа новгородской вольницы, связующей нити между легендарным прошлым и настоящим Новгорода у Карамзина присутствует «Вадимово место», с которого осуществляется командование войсками, воззвания к новгородцам[693]. Фигура Вадима Новгородского – одна из центральных в русской «передовой» общественной мысли и поэзии[694].
Образ республиканского Новгорода как пример народовластия, противопоставляемого монархии, присутствует в «Путешествии из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева, которое в начале XIX в. ходило по стране в рукописных копиях, и в «Вадиме Новгородском» Я. Б. Княжнина. Колоссальное влияние этих идей на идеологию декабристов показал О. В. Мартышин: «В. К. Кюхельбекер свидетельствовал, что “Путешествие…” Радищева и “Вадим…” Княжнина с жадностью переписывались, и в них дорожили “каждым дерзким словом”. П. И. Пестель говорил, что в республиканском образе мыслей наряду с греческой и римской историей его утверждала также история Великого Новгорода. М. С. Лунин, выступая против воспитания в народе “чувственной любви” к государям, обвиняет Рюрика и его потомков не только в утверждении своей власти путем насилия и коварства, но и в том, что они ввели уделы, раздробили единый народ: “Ум юного народа затих от постоянного действия раздробленного самодержавия. Народный дух, постепенно угасая, заменился равнодушием. Следы такой же гражданской жизни заметны у нас даже теперь… Только Новгород и Псков устояли против общей заразы. Несмотря на все усилия властителей, они сохранили право избирать и судить князей. 30 из числа избранных были отрешены и изгнаны”. Высоко ценили республиканский строй Новгорода Н. А. Бестужев, Н. И. Тургенев, М. А. Фонвизин, А. Е. Розен и другие декабристы. К. Ф. Рылеев, В. Ф. Раевский, А. И. Одоевский заложили в русской поэзии традицию обращения к Новгороду как к символу народной вольности и борьбы с тиранией»[695].
О роли, которую сыграла поэма А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» в романтизации мира Древней Руси, мира витязей и богатырей, хорошо известно, и мы не будем останавливаться на изученных медиевальных сюжетах творчества Пушкина, Лермонтова и др. Обратим внимание на менее известные произведения, которые сегодня назвали бы «массовой литературой». По мере развития жанра исторического романа сюжеты из средневековой русской истории оставались популярны среди писателей и имели успех у читателей. Не имея возможности перечислить их все, назовем наиболее известные сочинения, написанные в первой половине XIX в. (произведения, выдержавшие несколько изданий, даны при этом с указанием только года написания).
Бестужев (Марлинский) А. А. – «Роман и Ольга, повесть 1396 года» (1823 г.)
Полевой Н. А. – «Повесть о Буслае Новгородце» (1826 г.).
Полевой Н. А. – «Симеон Кирдяпа. Русская быль XIV века» (1828 г.)
Эртель В. – Гаральд и Елизавета, или Век Иоанна Грозного. Исторический роман. СПб., 1831.
Свиньин П. П. – Шемякин суд, или Последнее междоусобие удельных князей русских. Исторический роман XV столетия. Ч. 1–4. М., 1832.
Вельтман А. Ф. – Кощей бессмертный. Былина старого времени. Ч. 1–3. М., 1833.
Загоскин М. Н. – «Аскольдова могила» (1833 г.)
Любецкий С. М. – Падение Великого Новгорода. Исторический роман XV века, из княжения Иоанна Васильевича III Великого. Ч. 1–4. М., 1833.
[Без указания автора] – Малюта Скуратов, или Тринадцать лет царствования
Царя Иоанна Васильевича Грозного. Исторический роман XVI столетия. Ч. 1–2. М., 1833.
Андреев А. – Иоанн Грозный и Стефан Баторий. Исторический роман. Ч. 1–4. М., 1834.
Яблочкова Е. Н. – Шигоны, русская повесть XVI столетия. С точным описанием житья-бытья русских бояр, их прибытия в отчины, покорность жен, пиры вельможей и наконец царская вечеринка. Мимоходом замечены монахи того времени, их поклонницы, не забыты и истинно святые мужи, как-то старцы: Симеон Курбский, Вассиан Патрикеев и Максим Грек в достоверную эпоху вторичного брака Царя Василия Иоанновича. Выбрано из рукописей издательницею «Супруг Владимира». М., 1834.
[Без указания автора] – Могила Марии, или Притон под Москвою. Русский роман с картинками нравов в конце XVI века. Ч. 1–2. М., 1835.
Павлов А. А. – Елена Волхова. Древняя русская повесть. Ч. 1–2. М., 1836.
Павлов А. А. – Брат Вечеслав, или Подземелье близ Касимова. Повесть XVI столетия. Ч. 1–3. М., 1836.
Полевой Н. А. – «Пир Святослава Игоревича, князя Киевского» (1836).
Дмитревский М. И. – Дмитрий Донской. Исторический роман. Ч. 1–3. М., 1837.
Гурьянов И. – Дмитрий Иоаннович Донской, или Ужасное Мамаевское побоище. Повесть XIV столетия. М., 1839.
[Без указания автора] – Вечевой колокол. Русский роман XV столетия. Ч. 1–3. М., 1839.
Уже в 1840-х гг. в России писатели гораздо меньше интересуются историческим романом, а если и обращаются к нему, то уже не в вальтерскоттовской форме[696]. Публикация исторического романа начала претерпевать трансформацию и сокращаться в 1840-х гг.[697] Попав в большом количестве на прилавки книжных магазинов, они обратили на себя внимание лубочных писателей, которые занимались переписыванием романов и созданием лубочных книжек. Они были красочнее, дешевле и быстрее расходились среди читателей[698].
Построить Средневековье
В начале XIX столетия в связи с романтизмом отношение к средневековой архитектуре меняется. Романтические руины стали непременным экспонатом дворцовых парков и дворянских усадеб. Интересом к руинам Россия Нового времени повторяла культурный путь Европы эпох Возрождения и Просвещения. Так же как в Европе, руины должны были играть роль уникальных мест памяти, необходимых для консолидации национальной идентичности[699]. Но, как справедливо заметил А. Шёнле, «в России по целому ряду причин эта история постепенного усиления значимости руин развертывалась совсем не гладко… средневековые деревянные церкви не могли превратиться в эстетически впечатляющие развалины, а каменные церковные постройки были не только немногочисленны, но и периодически подвергались перестройкам на протяжении веков: до 1917 года действующим церквям не позволяли приходить в упадок». Своей же античности в России не было.
Сказанное вполне справедливо не только для России, но и для всей Восточной Европы. Следует также согласиться с мнением А. Шёнле о том, что развитию культа руин не способствовали исторические обстоятельства: «…разрушения вследствие гибельных войн, повсеместная бедность и дисфункциональная экономика – все это не способствовало эстетизации разрушения в российском сознании… Руины превращались в молчаливый обвинительный акт политической бездарности или даже в метафору страданий народа»[700].
Интересна и другая тенденция – создание новых произведений архитектуры, при этом искусственно руинированных. К такой группе можно, например, отнести павильон «Шапель» в Царском Селе (архитектор А. А. Менелас, 1828 г.). Искусственному руинированию подвергались произведения архитектуры, в которых прослеживается обращение к традициям западноевропейского Средневековья. Эта тенденция стала развиваться в России еще в конце XVIII в. Так, в 1790-х гг. в Павловске была возведена Пиль-башня по проекту архитектора В. Бренны не без участия театрального художника П. Гонзаго. Именно Гонзаго своей росписью придал башне вид руин. На оштукатуренных стенах он изобразил окна, наличники, пилястры, карнизы. Этим «ненастоящим» архитектурным деталям он придал полуразрушенный вид.
Возможно, участие Гонзаго в проекте придало башне оттенок театральности; но заметим, что первоисточником постройки послужили вполне реальные башни-крепости, возводимые в Англии на границе с Шотландией еще в XV в. Даже англизированное название башни говорит об ее «ориентации» на сторожевые башни Средневековья. А появление такой постройки в загородной резиденции Павла I подчеркивало рыцарские пристрастия владельца. И не только. Такие руинированные постройки должны были подтверждать долговременность владения территориями, которые на самом деле стали принадлежать России совсем недавно.
В начале XIX в. фиксируется целый ряд случаев использования символики средневековых руин для передачи актуальных идей. Н. М. Карамзин помещает действие «Бедной Лизы» (1792 г.) в окрестности развалин средневекового московского Симонова монастыря. Они используются им как иллюстрация к судьбе героини. «Вид на Московский Кремль со стороны Каменного моста» Ф. Я. Алексеева (1815 г.) рисует Кремль старым, полуразрушенным, с кустарником и деревьями, растущими на стенах.
В начале XIX столетия, во времена правления Александра I в русской архитектуре доминировала классицистическая направленность, но продолжалось и обращение к традициям средневекового зодчества. Отчасти это было связано с деятельностью Экспедиции Кремлевского строения. По словам Е. А. Борисовой, «это работа, начавшаяся еще в конце XVIII в., после отмены строительства баженовского Кремлевского дворца, заставила московских архитекторов более пристально всмотреться в закономерности древнерусского зодчества. Здесь впервые ими была сделана попытка претворения древних национальных форм в новом строительстве»[701].
Одним из ярких архитекторов того времени был И. В. Еготов, «овладевший искусством архитектуры под руководством М. Ф. Казакова и, видимо, воспринявший вкус к “готике” от своего учителя»