Красная кирпичная кладка стен собора ассоциируется не столько с фасонными кирпичами средневековых русских построек, отличающихся «узорочьем» в переплетении кирпичей, а скорее с мощностью, характерной для английской кирпичной готики. Храм до сих пор поражает своим несколько романтизированным величием. Построенный во времена правления Александра II, давшего Финляндии большую автономию, он не подвергался перестройке, какую испытали многие православные церкви, построенные на окраинах Российской империи и выражающие в той или иной мере тенденцию русификации этих территорий.
В меньшей степени повезло храмам, построенным на рубеже веков, во внешнем облике которых в большей степени проявились черты русского стиля. Одним из самых грандиозных проектов этого времени было возведение православного собора в центре российской части Польши – Варшаве. Художник М. В. Нестеров вспоминал о появлении замысла строительства этого собора следующее: «…нам – соборянам (художникам, расписывающим собор Св. Владимира в Киеве. – Авт.) – стало известно, что Прахов (руководитель постройки Владимирского собора. – Авт.) сумел внушить мысль генералу Гурко, варшавскому генерал-губернатору, а тот подал мысль государю, – создать в Варшаве грандиозный православный собор. Эта мысль была принята, и на постройку собора правительством ассигнован миллион рублей, и была открыта подписка по империи»[883].
Эта версия носит скорее констатирующий характер. Постройка грандиозного православного храма в Варшаве имела более глубинный смысл. В связи с этим объективнее выглядит версия американского историка Р. Уортмана, согласно которой строительство собора входило в общий комплекс мероприятий, направленных на русификацию Польши. По его словам, «в Польше появление русских православных церквей также выражало решимость новой власти навязать русский язык, образование и административную власть над подданными. Генерал-губернатор Варшавы И. В. Гурко рассматривал строительство православных церквей как важнейший знак того, что Польша является частью Русской земли. В 1890-е годы в Варшаве было возведено почти двадцать русских православных церквей, по большей части для подразделений русской армии. Они были выполнены в русско-византийском стиле в соответствии с древнерусской моделью имперской архитектуры. Так же, как Шаховской, Гурко закончил свою губернаторскую карьеру строительством большого собора, который должен был продемонстрировать полякам факт покорения»[884].
По инициативе Гурко в Варшаве был воздвигнут огромный Александро-Невский собор (1894–1912 гг.) по проекту архитектора Л. Н. Бенуа. Проект был выбран на основе конкурса, а также одобрения Александра III. Стилистические предпочтения в конкурсных проектах собора также были предопределены – русский стиль. Понимая, что собор будет строиться хоть и на подвластной, но польской территории, и власть предержащие, и победивший в конкурсе архитектор понимали, что русский стиль русскому стилю – рознь.
Архитектор Л. Н. Бенуа (в отличие, например, от А. Н. Померанцева, предоставившего проект собора, где он развивал тему «узорочья») отказался от декоративизма в пользу монументальности образа. В качестве первоисточника он выбрал монохромную мощь владимиро-суздальского зодчества XII в., а не изысканную пестроту московско-ярославского строительства XVII столетия.
Александр III выразил свое одобрение и отметил, что «православный собор в стиле русских церквей XII века, весьма близком греко-романскому, более гармонировать будет с общим стилем выдающихся зданий Варшавы»[885]. Царь принимал во внимание, какой вариант русского стиля будет более приемлем не только для архитектурно-пространственной среды Варшавы, но и для польского менталитета. Удачно было выбрано и место строительства. Собор возвели на Саксонской площади Варшавы, расположенной в центре, но все же удаленной от исторического Старого города.
Варшавский собор стал одним из самых лучших образцов национального стиля в Российской империи. Живописное убранство храма было выполнено при активном участии В. М. Васнецова – одного из создателей русского стиля в религиозной живописи. Под его руководством работали Н. Н. Харламов, В. В. Беляев, Н. А. Кошелев, А. П. Рябушкин и др.[886]
Но был и художник, который отказался от участия в этом проекте. Это М. В. Нестеров. Позднее он так мотивировал свое решение: «По мысли Прахова, собор должен был быть построен в древнемосковском стиле (это в Варшаве-то!) и расписан русскими художниками… Было и мне предложено принять в нем участие, но я, занятый росписью дворцовой церкви, построенной цесаревичем Георгием Александровичем в Абастумани, имел полное основание уклониться от варшавского заказа, о чем никогда не сожалел. А когда после войны поляки решили срыть собор до основания, стало очевидно, что инстинкт меня тогда не обманул»[887].
Итак, несмотря на то, что в стилистическом решении архитектуры собора за основу была взята не «промосковская» характеристика, столь ненавистная полякам, все же и выбранный вариант русского стиля был для них вариантом, ассоциировавшимся с русским владычеством над Польшей. К тому же колокольня, возведенная рядом с собором, решенным в традициях владимиро-суздальской архитектуры, сильно напоминала колокольню Ивана Великого Московского Кремля.
Да и время начало постройки собора – 1893 г., который Гурко позиционировал как столетие «прекращения обид западно-русскому народу», поляки ассоциировали со столетием второго раздела Польши. А время окончания постройки – 1912 год – рифмовался со столетием войны 1812 г. Во всех православных храмах, в том числе и в варшавском соборе, проводили службы в память победы в войне с Наполеоном. В Польше же Наполеон воспринимался как национальный герой, были сильны романтизированные воспоминания о его любви к прекрасной полячке Марии Валевской, так как отчасти именно с этой любовной историей некоторые польские политические круги начала XIX в. связывали надежды на то, что Наполеон поможет Польше обрести независимость.
Когда же в конце 1910-х гг. Польша обрела столь желанную независимость, стало понятно, что собор как символ российского владычества был обречен. Его снесли в 1924–1926 гг. Не пощадили и другие церкви, в обличье которых ярко просматривались черты русского стиля. Их либо сносили, либо перестраивали. Сохранились единицы.
Один из современных священников отмечал следующее по этому поводу: «Уничтожались элементы, наиболее значимые символически, которые свидетельствовали о специфике и задачах сооружения, декларировались храмостроителями – и в таком случае вызывали особую неприязнь противников русского влияния. По характеру перестроек храмов видно, что элементами, воспринимавшимися как символы русификации, были в первую очередь луковичные купола и в меньшей степени – другие формы завершений, в частности шатры. Снос завершений храмов, их символическое “обезглавливание”, приводило и к потере их значения в качестве градостроительных доминант. Русский храм, по мнению властей, не должен был главенствовать в застройке польского города и служить напоминанием об имперском периоде. Сносились в первую очередь церкви, занимавшие важное градостроительное положение в центрах городов, а скромные кладбищенские или периферийные храмы могли сохраниться (Варшава, Плоцк, Сосновец) или даже отстраиваться вновь (Станиславово)»[888].
Особую неприязнь вызывали полковые церкви, построенные в русском стиле: «Церковь во имя святых Петра и Павла (1902–1904) при Кексгольмском полку в 1921 г. стала гарнизонной лютеранской кирхой, в 1931–1934 гг. ее перестроили с уничтожением элементов русской национальной архитектуры. Вскоре после 1919 г. были разрушены величественная трехпрестольная церковь св. Арх. Михаила (1892–1897) при лейб-гвардии в Литовском полку на Уяздовской аллее из-за ее слишком русского характера в духе узорочья XVII в. (на этом месте был сооружен танцевальный зал), св. Ольги (1901–1906) – также “в русском стиле XVII в.” при Гродненском гусарском полку и преп. Мартиниана (1903–1906, арх. Л. Н. Бенуа, стр. П. А. Феддерс) при 1-м Уланском полку в Лазенках с чертами новгородского и московского зодчества»[889].
Более удачно складывалась судьба эстляндского Александро-Невского храма в Ревеле (Таллин). Храм был построен в русском стиле в 1895–1900 гг. по проекту архитектора М. Т. Преображенского. Возведенный, как и варшавский собор, в честь св. Александра Невского – патрона Александра III, храм являлся также символом русификации территории Прибалтики. Губернатор Эстляндии С. В. Шаховской, как и Гурко, активно вел кампанию по обращению местного населения в православие и способствовал поощрению строительства православных церквей.
Для возведения храма был выбран склон Домберга (Вышгород, или Тоомпеа), который в Ревеле воспринимали как место владычества прибалтийских немцев. Так что появление здесь храма в честь победителя рыцарей Тевтонского ордена имело образное значение. О понимании имперскими властями роли месторасположения храма Р. Уортман отметил, что российским властям пришлось оказать давление, чтобы получить территорию на Домберге. В ревельском комитете, который дал соответствующую рекомендацию, председательствовал товарищ министра внутренних дел В. К. Плеве. Однако конфискация земли на площади нарушала ряд статей прибалтийского гражданского кодекса, в связи с чем началась длительная переписка. В ней участвовали министр внутренних дел, министр юстиции и сам император. Уортман пишет: «В конце концов министр юстиции Н. А. Манасеин пришел к выводу, что невозможно строить собор на какой-либо другой площади, потому что в этом случае он будет расположен ниже уровня ревельских лютеранских церквей. Закон не смог обуздать символику»