[1047]. В конце же фильма показывается русское воинство, держащее стяг с ликом Христа[1048]. Как уже отмечалось выше, в фильме «Александр Невский» вражеские рыцари шли рука об руку с католической церковью, а русские, казалось бы, не имели религии вовсе. В противоположность этому, в картине А. Роу образ врага явно ассоциируется с языческими идолами, которые противопоставляются православным богатырям Святой Руси. Таким образом, наблюдается два совершенно разных подхода к Средним векам при создании патриотических фильмов, фактически посвященных одной и той же теме.
Средневековые образы использовались еще в целом ряде фильмов 1920– 1940-х гг., но в целом медиевальная тематика занимала периферийное положение в советском кинематографе. Из огромного массива советских художественных фильмов лишь 26 (менее 1 %) были посвящены истории России допетровского периода. Наибольший интерес вызывали сюжеты из истории России XVI (23 %) и XVII (26,9 %) столетий. Наименее востребована была эпоха раннего Средневековья (IX в. – 3,8 %, X в. – 7,6 %). События XIV в. отдельного освещения в рамках советского кинематографа не получили вовсе[1049].
Обращение к истории России, в том числе некоторое привлечение медиевальных образов в государственной пропаганде накануне Второй мировой войны, способствовало развитию патриотизма у советских людей. Это формировало почву, на которой будет строиться патриотическая пропаганда в 1941–1945 гг., когда обращение к национальной истории станет еще более актуальным.
Новые взгляды на историю: школьные программы 1920–1930-х годов и медиевализм
В СССР принципиально изменились взгляды на историю и сущность исторического процесса. Применительно к средневековому периоду это проявилось в том, что пришедшие к власти в 1917 г. большевики видели в историческом материале обоснование для неизбежности победы социализма. Книги по истории наполнились примерами классовой борьбы, начиная с Киевской Руси. Средневековый период при этом неизбежно уходил на задний план, поскольку при всем желании не мог содержать колоритных примеров социалистического выбора, сделанного смердами и холопами. Да и с примерами классовой борьбы в древности было трудно, все-таки основная масса известных выступлений против властей начиналась с «бунташного» XVII в. В СССР вся «история царей» воспринималась как символ темного прошлого, эпохи угнетателей и эксплуататоров. К ней обращались, когда были нужны негативные примеры из прошлого.
Средневековье пригодилось для обоснования неизбежности победы коммунизма в другом. Социалистическая доктрина стояла на пятичленной марксистской схеме, согласно которой история человечества представляла собой последовательную смену пяти формаций: первобытного строя («первобытного коммунизма»), рабовладельческого, феодального, капиталистического и коммунистического с его первой фазой – социализмом. События Октября 1917 г. считались социалистической революцией, которая должна привести к построению социализма. Чтобы вписать это в схему мировой истории и доказать неизбежность, закономерность происходящего, требовалось доказать предыдущую схему смены формаций, реализацию в прошлом пятичленной схемы (которая, естественно, отсутствовала в трудах дореволюционных историков). Трудность тут была в том, что в России не было Античности с ее классическим рабовладельческим строем (причерноморские греческие и римские колонии – не в счет). История Древней Руси – это средневековая история. Следовательно, надо было либо найти в ней рабовладение и показать переход от рабовладельческого строя к феодальному, либо объяснить, почему на Руси возник сразу феодализм и как он в дальнейшем придет к смене его капитализмом.
Вот почему одними из бурных научных дискуссий в 1920–1930-х гг. станут дискуссии о природе социально-экономического строя Киевской Руси (хотя, казалось бы, трудно найти более неактуальную тематику в революционные и постреволюционные годы)[1050]. Про наличие в Древней Руси феодализма ученые говорили и до революции (работы Н. П. Павлова-Сильванского)[1051]. Но это была одна из точек зрения, причем не господствующая. Перед историками-марксистами встала задача вписать средневековую историю Руси в пятичленную схему и тем самым обосновать ее состоятельность. Первым это сделал М. Н. Покровский, который нашел в Древней Руси феодализм, но кроме того обнаружил общинное землевладение, «дворища» и «печища», которые назвал «остатками подлинного коммунизма», восходящими к первобытному коммунизму[1052]. Взгляды Покровского получили развитие в работах Н. А. Рожкова[1053] и С. В. Юшкова[1054]. Рожков ввел понятие «феодальная революция» (к которой он отнес период X–XII вв., а проявлениями классовой борьбы считал народные восстания). П. И. Лященко, отстаивавший правильность пятичленной схемы, увидел в Древней Руси рабовладельческий строй[1055]. Ю. В. Готье назвал древнерусский кодекс законов – Русскую правду – «уложением о капитале»[1056]. Использование подобной терминологии приучало читателей к новым историографическим реальностям, и новые трактовки средневековой истории здесь сыграли свою важную роль.
Однако подобный плюрализм мнений был недопустим, поскольку мог посеять сомнения в правильности самой схемы, если вокруг нее идут споры. Правильное мнение предполагалось выработать на научных дискуссиях. В 1928–1930 гг. такие диспуты развернулись вокруг книги Д. М. Петрушевского[1057], в которой рассматривалась теория феодализма на западноевропейском материале, вокруг проблем периодизации мировой истории и схемы социально-экономических формаций и т. д.[1058] Наконец, в 1933 г. состоялась большая дискуссия в Государственном институте истории материальной культуры вокруг доклада Б. Д. Грекова «Рабство и феодализм в Древней Руси»[1059]. Во второй половине 1930-х гг. точка зрения Грекова на древнерусское общество как на феодальное победила, войдя в школьные и вузовские учебники. Последний аспект очень важен – научные дискуссии не носили сугубо академического характера. Они задавали вектор в трактовке истории в сфере образования, а следовательно, в формировании мировоззрения населения.
В 1920-х – первой половине 1930-х гг. единой учебной литературы по истории СССР как таковой не существовало[1060], поэтому говорить о какой-либо единой концепции в преподавании отечественной истории в первые годы советской власти не приходится. До 1934 г. в средних учебных заведениях рекомендовалось использовать учебное пособие М. Н. Покровского «Русская история в самом сжатом очерке»[1061], созданное по заказу В. И. Ленина. Оно многократно переиздавалось и перерабатывалось[1062]. Одна из главных задач этого издания, очевидно, заключалась в критике традиционного стиля повествования отечественной истории, сложившегося в дореволюционный период: «Вообще летописцы всячески старались возвеличить князей; это именно из летописей Киевской Руси новейшие историки извлекли разные сказки о том, будто князья явились на Русь, чтобы установить порядок, прекратить преступления, защитить обиженных и т. д. – сказки, которые и теперь можно прочесть в плохих исторических книжках, распространявшихся царским правительством»[1063].
К числу немногих исторических деятелей отечественного Средневековья, которым дана оценка в «Русской истории в самом сжатом очерке», можно отнести Ивана Грозного, при том что такие персонажи, как Владимир Святой, Александр Невский и Дмитрий Донской не получили в этом тексте сколько-нибудь подробного освещения своей деятельности. Опричнину же историк прямо называет террором, в котором не видит ничего страшного. Надо отметить, что это одно из положений, которые не были принципиально пересмотрены и в более позднее советское время. С этой точки зрения «ползучая реабилитация» Ивана IV началась еще в 1920-х гг.
Процесс выработки новой учебной программы школьной истории[1064], рождения новой «конвенции» и схемы истории в советской историографии хорошо изучен[1065]. Он связан с поворотом к национальной истории в середине 1930-х гг. На совещании в Народном комиссариате просвещения 8 марта 1934 г. было выработано решение о необходимости создания единого учебника истории, конспект которого обсуждался на уровне политбюро. Особо в замечаниях «вождей» был раскритикован учебник по истории России[1066]. По итогам рассмотрения Правительственной комиссией, возглавляемой А. А. Ждановым, первая премия не была присуждена ни одному из представленных учебников, а второй премии удостоился учебник под редакцией А. В. Шестакова[1067].
Отметим основные отличия новых «сталинских» учебников 1930–1940-х гг. от марксистских пособий по истории раннесоветского времени. Прежде всего, нельзя не обратить внимания на лапидарность изложения русской истории вплоть до начала XVIII столетия на страницах уже упомянутого текста М. Н. Покровского: из 524 страниц текста этому периоду посвящены лишь первые 67 страниц. Покровский дает обзор русского Средневековья, акцентируя внимание лишь на некоторых деталях. В его тексте хронологический принцип не имеет принципиально важного значения. Практически не выделяются личности князей, а создается некий обобщенный образ князя как классового врага трудового народа. Учебник под редакцией А. В. Шестакова (как и все последующие школьны