Соколову-Скале – художнику реалистической школы живописи – в этой картине все же несколько изменяет чувство меры. Так, европейский воин, склоняющийся перед Грозным, выглядит щеголеватым танцором. Да и его шпага, которую он отдает на милость победителю в церемонном расшаркивающемся поклоне, слишком невесома для того, чтобы быть серьезным оружием в битве. Не лишен гротеска и образ бургомистра, предлагающий Ивану Грозному ключи от Кокенгаузена. Также преувеличена порочность образа католического священника, включенного в состав «поклонной» делегации. Не испытывает симпатии художник и к изображаемым им мирным европейцам, выходящим из завоеванной крепости. Даже женщины на его полотне напоминают скорее разнузданных маркитанток, нежели добропорядочных матерей семейств…
На этом фоне русские воины, по замыслу художника, должны выглядеть как олицетворение добродетели. Действительно, живописец изображает пушкарей, усталых после трудного боя, смелого и решительного воеводу… Используется прием сопоставления положительных «своих» и отрицательных «чужих», характерный не только для живописи, но и для всего искусства военного времени в целом. Вспомним, какими нелепыми, трусливыми, глупыми показывали немецких фашистов в некоторых советских фильмах военного времени, противопоставляя им смелых, доблестных, умных воинов Красной армии. Кстати, эти черты проявляются и в живописном полотне Соколова-Скаля «Штурм Севастополя» (1944–1947 гг.), посвященного уже не старинному, а недавнему событию. Такая общность приемов в показе исторических и современных событий еще больше подчеркивает аллюзивный характер полотна «Иван Грозный в Ливонии».
В фильме С. Эйзенштейна «Иван Грозный» (1944 г.) вновь находит отражение идея «Москва – Третий Рим». На этот раз она воспринимается направленной уже не только на «рассказ» о средневековой Руси или имперской России, поддержавшей тезис, высказанный Филофеем еще в XV столетии, а ассоциируется частью публики с новой империей – Советским Союзом. Отметим, что не только сам фильм, но и сценарий к нему, написанный Эйзенштейном, является произведением искусства. Идея «Москва – Третий Рим» обозначена там в сцене «Успенский собор», а точнее, в сцене венчания Ивана Грозного на царство. Вот как прописано это в сценарии фильма:
И сквозь бурю ярости
послов,
бояр,
духовенства —
в ураган свивая,
в вихрь взметая
людей растерянных,
страсти,
пенье,
бешенство —
заключительно Иван бросает:
«Два Рима пали,
а третий —
Москва —
стоит,
а четвертому не быть!
И тому Риму третьему —
державе Московской —
единым хозяином
отныне буду я
один»[1078].
Идея «Москва – Третий Рим» будет звучать и в дилогии писателя А. Н. Толстого «Иван Грозный» (1943–1944 гг.). Уже в театральном сезоне 1944/1945 г. первая часть дилогии «Орел и орлица» под названием «Иван Грозный» была поставлена на сцене Малого театра, а в 1945 г. в Московском художественном театре готовили постановку второй части дилогии – пьесу «Трудные годы».
Идеи сильного государства, единовластия, восстановления государства в своих границах и борьбы за это с внешним врагом звучали в духе военного времени как прошлого, так и настоящего. Они были характерны и для мирного советского времени. Тезис «Москва – Третий Рим» отвечал общему имперскому настрою культуры сталинских времен.
В целом политическую патриотическую пропаганду 1940-х гг. стоит расценить как эффективную, и немалую роль в ее успехе сыграло обращение к медиевальным образам, которые воскрешали в народном сознании традиционные национальные ценности. Д. Бранденбергер считает, что тем самым закладывались основы «сталинского руссоцентризма» – своеобразного «советского» варианта русского национализма и нациестроительства в контексте СССР[1079]. Иными словами, медиевализм вновь выступил на службе у национальных идеологем, несмотря на совершенно новый политико-идеологический контекст.
Стоит заметить, что германская пропаганда на оккупированных территориях также иногда прибегала к медиевализму. После оккупации нацистами Великого Новгорода в 1941 г. фашисты были озабочены доказательством немецкого происхождения этого города и правившей в нем немецкой династии Рюриковичей. Для германских солдат даже выпускались специальные путеводители, излагавшие историю Новгородской земли в пронемецком ключе. Найти «немца-Рюрика» в этом контексте было бы очень кстати, и фашистская администрация в 1942 г. на оккупированной территории организовала раскопки курганов у деревни Надбелье Оредежского района Ленинградской области. Причиной послужили рассказы местных крестьян о «золотом гробе» Рюрика, который якобы захоронен в местных насыпях. Работами руководил новгородский бургомистр В. С. Пономарев. Результаты раскопок пропали в годы войны[1080].
Формирование памяти: советские военные мемориалы, посвященные Средневековью[1081]
Патриотический импульс, полученный советским обществом в 1940-х гг., оказался очень силен. Во многом он нашел отражение в памяти о Великой Отечественной войне, но затронул и другие эпохи, в том числе память о победах, связанных с культовыми событиями русской истории – Невской битвой, Ледовым побоищем, Куликовской битвой.
Память о средневековой битве и Александре Невском оказалась востребована в связи с празднованием 250-летия Ленинграда в 1953 г. Ветеранские организации города решили поставить памятник в честь Невской битвы. В 1957 г. гранитную стелу установили на правом берегу Ижоры, напротив развалин церкви. На ней написано: «Здесь 15 июля 1240 г. произошла битва, в которой русское воинство Александра Невского наголову разбило превосходящие силы врага, вторгшегося на территорию нашей Родины. Установлено в связи с 250-летием Ленинграда от военной общественности города». Памятник напоминает воинское захоронение-мемориал в строгом стиле 1950-х гг. Символическое рифмование с Великой Отечественной войной очевидно[1082].
В послевоенные годы возник феномен экспедиции 1956–1962 гг. Г. Н. Караева – А. С. Потресова по поиску места Ледового побоища – экспедиции, являющейся уникальным событием в истории советской науки. В ней были объединены энтузиасты, ученые-гуманитарии и ученые-гидрологи, военные и гражданские, речники и авиаторы, школьники и местные деревенские старожилы. Все искали место Ледового побоища, которое к тому времени насчитывало около десятка научных локализаций по разным берегам Чудского озера.
Считается, что экспедиция Караева – Потресова нашла Вороний камень и место Ледового побоища, хотя другие локализации предлагаются вновь и вновь. Во всяком случае, выводы экспедиции на сегодня носят наиболее комплексный и аргументированный характер, а по широте и глубине обследования региона ее результаты не превзойдены до сих пор[1083].
Теперь встал вопрос об увековечивании памяти битвы, постановке памятника. Уже в 1963 г. Г. Н. Караев и А. С. Потресов обратились к властям с призывом создать памятник Ледовому побоищу. 20 января 1966 г. в «Литературной газете» было опубликовано письмо писателя С. М. Голицына с таким же призывом. Обсуждался вариант с установкой двух памятников: на месте сражения и во Пскове[1084].
21 января 1967 г. вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 58 о сооружении монумента государственного значения в память Ледового побоища 1242 г. на Чудском озере. Единого взгляда на то, каким должен быть памятник, не было. Инициатор проекта Караев предполагал, что памятник «должен находиться на возвышении и быть достаточно высоким, чтобы господствовать над окружающей местностью… компоненты памятника могли быть такими: широкое и высокое основание может нести барельефы, изображающие момент битвы и торжественный въезд Александра Ярославича в Псков с пленными рыцарями. Над ним обелиск, колонна или иное высокое сооружение со скульптурой русского воина в полном вооружении того времени с лицом, обращенным на запад»[1085].
В 1968 г. Министерством культуры СССР был проведен конкурс проектов памятника[1086]. 11 марта 1969 г. в Пскове состоялось обсуждение представленных проектов. На нем присутствовали представители Художественно-экспертного совета Министерства культуры СССР, представители властей Пскова, работники Псковского музея, Псковского государственного педагогического института (ПГПИ), художники, архитекторы, представители творческой интеллигенции города. Заседание вел заместитель председателя Псковского облисполкома Павел Степанович Марковский.
В Государственном архиве Псковской области хранится протокол этого собрания, отражающий настроения псковской интеллигенции в отношении памятника. Московским жюри, предварительно рассматривавшим проекты, были забракованы все варианты, кроме проекта московского скульптора И. И. Козловского и псковского архитектора П. С. Бутенко: «Единодушное одобрение получило это скульптурное решение… Памятник вызывает чувство уважения к значимости событий. Интересно решена пластическая задача и завершение памятника металлическими вертикалями»[1087]. Псковичи же поддерживали проект В. П. Смирнова, который вызвал протест жюри: «По силуэту памятник ассоциируется с храмом или церковью. Стоит ли, имея в Средние века 34 храма, ставить в XX тридцать пятый?» По мнению жюри, стилевой характер предложения отличен от псковской архитектуры, монумент напоминает театральную декорацию, является сценой к действиям с образом Александра Невского. В центре композиции Смирновым помещен Георгий Победоносец – какое отношение он имеет к Ледовому побоищу?