Вообще же, для учебников этого периода более характерно замалчивание роли князей в битвах или косвенное упоминание о них. Однако это правило не работает для нескольких героев весьма востребованного национального пантеона. Например, для Александра Невского: «Русские люди готовились к защите родной земли. Новгородские плотники и кузнецы оставляли свой мирный труд и брались за оружие. Крестьяне вооружались топорами и рогатинами, спешили в войско. Жители разоренного Пскова присоединялись к общему делу. Даже из опустошенного монголо-татарами Владимира подошли отряды. Русские люди шли навстречу противнику. Во главе русского войска стал Александр Невский»[1155]. Действительно, Александр Невский в советские годы стал одним из наиболее востребованных героев русского Средневековья. Причина этого кроется в том, что его имя, благодаря школьным учебникам, находилось в прочной ассоциативной связи с Ледовым побоищем и Невской битвой – яркими событиями освободительной борьбы русского народа.
В этом смысле менее повезло, например, Владимиру Святому, отошедшему в исторической памяти советского общества на второй план. Его главное достижение – Крещение Руси – в советский период не воспринималось столь однозначно позитивно как прежде, а потому и Владимир Креститель оказался на вторых ролях[1156]. Вот как описывается деятельность Владимира по христианизации Руси в учебнике истории СССР 1962 г. издания: «Киевлян согнали к Днепру и крестили в нем по приказу князя. Киевская знать охотно приняла христианство – оно помогло ей властвовать над трудовым населением. Но народ во многих местах сопротивлялся новой вере, чувствуя, что князь хочет надеть на него новое ярмо. Во многих селениях продолжали молиться старым богам. Христианство вводили силой. В Новгороде вводившие христианство начальники Добрыня и Путята сожгли за сопротивление половину города»[1157].
В учебнике А. А. Вагина и Н. В. Сперанской Владимир также противопоставлен народу, так как именно по его приказу людей насильно обратили в христианскую веру: «Греческие священники учили народ покорности и послушанию, обещая за это “райское блаженство” после смерти. Феодалам Киевской Руси нравилось такое учение: оно помогало держать народ в повиновении <…> При сыне Святослава, князе Владимире (988 г.), христианство стало господствующей религией на Руси. Владимир приказал согнать в Днепр всех киевлян, и греческие священники окрестили их. Статуи Перуна и других языческих богов были сброшены в Днепр. В Новгороде княжеские дружинники “огнем и мечом” заставили народ принять христианство. Так было по всей Руси. Но в народе еще долго сохранялись языческие верования»[1158].
Интересно также соотношение образов Ивана Грозного и опричнины в советских учебниках 1930–1980-х гг. Примечательно, что образ опричников неизменно негативный, даже несмотря на то обстоятельство, что они отбирали земли у крупных землевладельцев, эксплуатировавших крестьян. Например, в учебнике М. В. Нечкиной и П. С. Лейбенгруба (1971 г.) дано даже четкое определение опричнине («система мер, направленных на укрепление самодержавия и дальнейшее закрепощение крестьян»)[1159].
Однако Иван Грозный, который был инициатором этой политики, воспринимается авторами учебников не столь однозначно. Зачастую в учебных текстах Иван IV – прогрессивный государственный деятель, стремившийся уничтожить боярскую оппозицию, лишить ее крупных земельных владений с одной только целью – укрепление власти перед лицом внешней опасности[1160]. В других учебниках Иван Грозный – деспот, жестоко расправляющийся как со своими подданными, так и с собственным сыном[1161]; правитель, уничтоживший крупное землевладение, что привело к раздаче земель мелкопоместным дворянам и еще большему увеличению эксплуатации крестьян[1162]. Ситуация в учебниках вполне отражала перемены в историографии, связанные с расширением «поля санкционированной свободы» и началом активных дискуссий как о характере древнерусского и московского государства, так и о знаковых в идеологическом отношении деятелей, таких как Иван Васильевич Грозный.
Интересно, что пословицы и поговорки, как выражение народной мудрости и смекалки, попали в пособия по литературе в советские годы и остались в них до настоящего времени, подменяя собой тексты духовного содержания, наполнявшие дореволюционные учебники. Неизменным оставался канон древнерусских произведений, кочевавший из одного учебника в другой, практически на протяжении всего советского периода: «Слово о полку Игореве», «Поучение Владимира Мономаха», «Задонщина», «Переписка Ивана Васильевича Грозного с Андреем Курбским», «Домострой». Большинство этих произведений имеют в своей основе повествование об исторических событиях, составляющих так называемый милитаристский дискурс отечественной истории, или описывают общественные порядки средневекового русского государства. Произведения религиозного толка, такие как «Похвала князю Владимиру», «Хождение игумена Даниила в Святую землю», «Послание игумену Кирилло-Белозерского монастыря», «Слово о житии и о преставлении великого князя Димитрия Ивановича, царя Русского», «Слово Даниила Заточника» исчезают из учебной программы советских средних школ[1163].
Интерес представляет и учебная литература в области искусств. Так, в 1953–1969 гг. была издана многотомная «История русского искусства». Издание было подготовлено к печати Институтом истории искусств Академии наук СССР под общей редакцией И. Э. Грабаря, В. Н. Лазарева, В. С. Кеменова. Первые тома были посвящены истории русского средневекового искусства (Том I. Истоки русского искусства, искусство древних славян, искусство Киевской Руси и Владимиро-Суздальского княжества; Том II. Искусство Новгорода и Пскова; Том III. Искусство великокняжеской Москвы и Московского государства; Том IV. Русское искусство XVII в.).
В издании были обобщены сведения по искусствознанию, археологии, реставрационной практике, архивным изысканиям в области русского средневекового искусства. Конечно, исследование было не свободно от патетики и идеологии, которыми особо отмечены вводные статьи. Так, во вступительной статье ко второму тому, посвященному искусству средневекового Новгорода, В. Н. Лазарев писал следующее: «В тяжелые для Руси времена, когда русский народ сполна познал всю тяжесть монгольского ига, Новгород отстоял свою независимость, а вместе с ней и свою самобытную культуру. На протяжении XIII и XIV веков ему суждено было стать оплотом против шведской и немецкой экспансии. Это был форпост русской культуры и хранитель ее лучших традиций, которые он передал позднее Москве, широко использовавшей его художественное наследие»[1164].
Несмотря на то, что ход развития русского искусства рассматривался авторами исследования порой в ракурсе советской идеологии, этот труд до сих пор остается актуальным для студентов художественных вузов.
В музыкальных учебных заведениях стали уделять внимание изучению истории музыки Средних веков. Так, в музыкальных школах и училищах была введена дисциплина «Русская музыкальная литература». Изучалась история музыки и в консерваториях. В рамках этих теоретических дисциплин уделялось внимание и истории музыки Средневековья, а также произведениям русских композиторов, посвященных событиям средневековой Руси (оперы М. И. Глинки, А. Н. Серова, М. П. Мусоргского, А. П. Бородина, Н. А. Римского-Корсакова и др.).
Так, в учебном пособии по русской музыкальной литературе, составленном Э. Л. Фрид, вышедшем в четырех выпусках[1165], большое внимание уделено именно этим темам. В первой главе первого выпуска пособия рассматривается история музыки до XVIII в. По аналогии с изобразительными искусствами история музыкальной культуры рассматривается по следующим разделам – «Музыкальная культура Киевской Руси», «Музыкальная культура Новгорода», «Музыкальная культура Московской Руси».
Наука и медиевализм: дискуссии в историографии и их влияние на общественную мысль
В послевоенный период историческая наука в СССР окончательно перешла на марксистские рельсы. Никаких альтернативных точек зрения, которые еще мелькали в 1920-х гг., не осталось. Выступления, не укладывавшиеся в русло генеральной линии партии, были возможны, но вытеснялись на маргинальную периферию (книги Л. Н. Гумилева, дискуссии вокруг «Слова о полку Игореве», инициированные работами А. А. Зимина[1166] и А. Л. Никитина[1167] и т. д.). Вместе с тем историки могут гордиться той эпохой: раз за их мнениями столь пристально следили – это означало, что их считали важными и с ними считались (достаточно привести пример, что чисто научной проблемой о времени создания «Слова о полку Игореве» занимался ЦК КПСС). Пожалуй, послевоенная советская эпоха – последняя эпоха в истории России XX в., когда голос ученых-гуманитариев глушился, но ценился. Когда после 1980-х гг. идеологические ограничения были сняты, писать стало можно все, только вот значимость высказываемого научным сообществом мнения и его резонанс в обществе резко упали. Впрочем, это обстоятельство – не тема данного исследования; мы рассмотрим дискуссии советской эпохи вокруг средневековых сюжетов, в которых явно проявилась медиевальная составляющая.
В послевоенные годы крайне идеологизированной оказалась дискуссия о происхождении Древнерусского государства – пресловутый «спор о варягах», норманнизме и антинорманнизме. Дискуссия оказалась вплетена в кампанию по борьбе с космополитизмом – «иностранным влиянием», из-за чего прибрела политическое, а не научное звучание