[1196]. Таким образом, средневековому явлению оказались навязаны коннотации Нового времени. Безусловно, такой прием позволил сохранить и архитектуру Андроникова монастыря, и тысячи древнерусских икон, спасенных реставраторами и хранителями музея, а также придавал известную легитимность иконе в системе атеистической идеологии Советского государства. Однако на современном этапе этот подход значительно уступает, например, московскому Музею русской иконы или даже екатеринбургскому музею «Дом Невьянской иконы», где магистральной линией становятся не художественные достоинства иконы с точки зрения искусства Нового и Новейшего времени, а особенности средневековой иконографии и ее развитие в традициях Нового времени.
В целом для советской исторической политики Средневековье, бесспорно, было периферийной темой. В случаях, когда на объекте сочетались средневековая и революционная тематика, предпочтение однозначно отдавалось революции. Так, средневековая крепость Орешек в первую очередь была музеем царской тюрьмы для борцов с режимом и музеем героической обороны крепости в годы Великой Отечественной войны, затем шла петровская эпоха и только потом – медиевальная проблематика. Однако медиевалистические сюжеты занимали свою нишу в области сохранения историко-культурного наследия, патриотического воспитания, локальной истории. Создание специальных туристических маршрутов, таких как «Золотое кольцо», свидетельствует о востребованности и понимании важности этих сюжетов.
Глава VIМедиевальный бум на постсоветском пространстве
Человек навсегда прикован к прошлому, как бы далеко и как бы быстро он ни бежал, цепь бежит вместе с ним.
Возрождение медиевализма после распада СССР
Ретротопия («одержимость прошлым»)[1197] стала модной страстью на постсоветском пространстве, причем страстью, стабильно присутствующей во всех обществах без спадов и ремиссий. Этот ее статус вызван сочетанием двух факторов. Первым является то, что страны, образовавшиеся на обломках СССР, с разной степенью интегрированности вошли в мировой глобализационный процесс; поэтому в их культуре и социуме проявляются тенденции и влияния современного постмодерного и пост-постмодерного мира, о которых мы писали в предыдущем томе книги применительно к Центрально-Восточной Европе и Балканам.
Кратко перечислим их:
1. Рост национализма в новых национальных государствах постимперского мира, а где национализм – там всегда развивается медиевализм как часть исторической аргументации собственной национальной исключительности и злокозненности других наций (особенно былых хозяев).
2. Описанный А. Ассман конец темпоральной эпохи модерна с утратой конструктивных концепций будущего и неизбежном при этом обращении в поисках ментальной опоры к прошлому как к чему-то стабильному в катастрофичном мире[1198].
3. Дигитализация современной культуры, которая создает убедительную иллюзию тождественности с прошлым через компьютерные игры и цифровые реконструкции.
4. Проникновение в культуру глобалистских констант и образцов для подражания, связанных с образами прошлого (феномен поттерианы, толкиенизма, «Игры престолов» и прочих узнаваемых мировых медиевальных брендов).
5. Увлеченность ностальгией как на личностном, так и на локальном уровне (культ родословных, поиск предков, открытие местных музеев и мемориалов, причем тесно связанных с коммерциализацией памяти в туристических объектах и т. д.).
6. Коммерциализация истории и памяти, превращение истории в «науку высоких развлечений», развитие коллекционирования, торговли антиквариатом, использование исторических памятников как туристических брендов и др.
7. Реанимация образов прошлого в современном политическом языке, возникновение целого комплекса представлений о «новом Средневековье» как характеристике переживаемой эпохи.
8. Реабилитация презентизма в современной методологии истории, ее реполитизация, которая допускает использование, интерпретацию, переписывание прошлого в интересах современности. Медиевализм здесь выступает инструментом презентизма[1199].
Все названные феномены сегодня имеют общепланетарный характер и в той или иной степени проявляются в современной культуре. Россия и новые национальные государства постсоветского пространства здесь не исключение.
Однако у региона есть и своя специфика, и именно она является вторым фактором: слишком много радикальных перемен пришлось на судьбы населения бывшего Советского Союза с 1991 г., и человеческая психика не успевает адаптироваться к ним. Ретротопия здесь выступает в качестве защитной реакции, более обостренной, чем в западной культуре. В ней она также выполняет компенсаторную функцию, но это обусловлено в большей степени культурным и экономическим контекстом, а в нашем регионе более значимую роль играют политический, националистический и культурный контексты.
Можно выделить несколько ретротопических стратегий, которые в разной мере проявляются и сочетаются у акторов постсоветского пространства.
1. «Прошлое как легитимация настоящего». Настоящее для большинства новых стран (исключая Россию) – это национальное государство. Чтобы обосновать его историческую легитимность, активно реанимируются образы прошлого: Киевская Русь и казацкая Гетманщина для Украины, Полоцкая Русь и Великое княжество Литовское и Русское для Белоруссии, Великое княжество Литовское для Литвы, Золотая Орда сразу для целого ряда республик Российской Федерации (Бурятия, Татарстан, Башкортостан, Калмыкия и др.), Великая Алания для северокавказских республик и т. д.[1200] В принципе, семиотический инструментарий здесь похож на восточноевропейский: та же апелляция к средневековым королевствам, независимым от Российской империи и СССР, та же трактовка современной истории как восстановления былой государственности и достижение тем самым исторической справедливости.
2. «Прошлое как легитимация будущего». Желаемое будущее для западных стран постсоветского пространства – это вступление в Европу, ЕС и НАТО. Этот сценарий успешно реализован в странах Балтии, он является мечтой для Украины, Грузии и для некоторых политических сил в Беларуси и Молдове[1201]. Применительно к ретротопии он проявляется в активном поиске в своей истории родственных черт с Европой, доказательств своей сущности как части Европы. Поскольку в недавней истории этих черт не найти, то поиск ведется в прошлом, начиная со Средневековья.
3. «Прошлое как инструмент борьбы с прошлым». Борьба с имперским и советским наследием практически у всех новых национальных государств считается главной задачей исторической политики (кроме Беларуси с ее официальным культом Великой Отечественной войны, однако белорусские националистические движения придерживаются той же антироссийской направленности). Если в первых двух стратегиях интеллектуальные силы и пропаганда сосредотачиваются на конструировании картин своей истории, работающих на идею национального государства или европейского будущего, то в третьей стратегии все усилия направлены на критику России и СССР, разоблачение «преступлений» имперского и советского режимов[1202].
Какая стратегия реализуется в России? Парадокс в том, что здесь в разной мере присутствуют все три стратегии одновременно (и в этом ее отличие от более унитарных в плане исторической политики соседей)[1203]. В России сегодня нет единой исторической политики (несмотря на все попытки ее создать)[1204], а параллельно существуют сразу несколько. Идеи, внедряемые Москвой, далеко не всегда находят отклик в республиках (как пример можно привести дебаты по поводу внесения Стояния на Угре в список памятных дат России, что встретило категорическое неприятие в Татарстане). Уже сама возможность таких возражений и распространения альтернативных исторических взглядов (через региональные школьные учебники, СМИ, фильмы, музеи) говорит об отсутствии унитарной государственной исторической политики. Но и в российском обществе сегодня налицо культурный и идеологический раскол между патриотической, коммунистической и либеральной трактовками истории, степень конфронтации между которыми все больше возрастает.
Россия как многонациональная федерация сегодня гораздо более плюралистична в плане исторической политики и политики памяти, чем новые национальные государства постсоветского пространства[1205], что имеет свои плюсы и минусы. Главная проблема – все более усиливающаяся утрата общего языка и конвенциональных семиотических моделей как между Россией и новыми государствами, так и внутри разных идеологических группировок российского общества. Общее прошлое, как правило, объединяет, сближает носителей единой исторической судьбы. На постсоветском пространстве все наоборот: трактовки общего прошлого (пребывание в составе Российской империи и СССР) служат в большей степени разобщающим и конфронтационным фактором, нежели объединяющим. Люди не хотят помнить общее прошлое, или их воспоминания негативны.
Какое место в этой картине занимает медиевализм? Очевидно, что события XX–XXI вв. и их рефлексия в исторической памяти больше волнуют общество, и историческая политика больше сосредоточена на недавнем прошлом, в первую очередь на Новейшем времени и во вторую – на Новом[1206]